16 лет - весьма ответственная дата. Меня всё ещё влечёт туда, в самое начало, когда произошёл первый взрыв моей творческой активности. Он выразился рисованием. Я ничего не умел, ничего не хотел знать! Я хотел, чтобы мир узнал, что творится в моей проснувшейся юношеской душе.
Я представил мои 16 лет, так сказать, анонимно, только моими бешеными графическими листами. К счастью осталась одна фотография от этого моего возраста. Думаю, по ней ничего нельзя угадать. но я прилагаю к фотографии ещё один огромный лист (120 на 80 см.), чтобы стало видно то душераздирающее, что творилось в моей душе. Ну, понятное дело, Сальвадор Дали подарил мне свою вечную и непонятную равнину, а остальное... остальное вырывалось само из под моего карандаша.
Под истинно божественную вторую часть второго концерта для фортепьяно с оркестром Сергея Рахманинова, я и создавал композицию, которую теперь показываю моим зрителям
Итак, вот он я в мои шестнадцать и тот кошмар мучительной невыкрикнутости, который вырывался из меня.
Меня всё ещё зовут старые лица, лица моей юности. Мне хочется подробней разобраться в них, и в том, что происходило со мной в те два с лишним года, которые я назвал Sturm und Drang Jahre - годами бури и натиска.
Теперь, когда пошло столько лет, я вижу определённое внутреннее движение в моих юношеских рисунках-картинах. Не могу сказать, что они задумывались. Моя ленивая и спонтанная душа чуралась замыслов. Так было всегда, так было и в мои 16/17 лет – когда я занимался моей «монументальной графикой». Только размеры листов были примерно одинаковые (120 на 80 см.). Остальное начиналось с ничего и вырастало во что-то. Не карандаш шёл за мной, я шёл за карандашом. Вот редкий, почти исключительный случай, когда я сознательно срисовывал Микеланджелова «Скованного раба». В скульптуре не интересовало физиономическое сходство – только драматизм ракурса. Остальное – напряженное лицо справа внизу с закрытым глазом – это сам автор, в воображении которого рождается могучий образ яростного сопротивления. Это акт творчества, взрыв художественной фантазии, как я мог представить и насколько (ничего не умея) способен был изобразить. Во-вторых, изобразить, а во-первых, выразить. За долгие годы этот лист слегка потрепался. Но выжил. И вот он – рождающийся «СКВОВАННЫЙ РАБ»
Не раб скован людьми - человек скован миром. Вот о чём это. Сам творческий акт - это уже прорыв, разрывание пут. И оно начинается с образа "СКОВАННОГО РАБА". В этом листе, который последовал за первыми бешеными и душераздирающими, уже намечена мысль о творчестве, как надежде на выход из мира, прорыве в свободу хотя бы воображения, хотя бы личного протеста.