Это продолжение моего рассказа о том, как работникам столичных архивов удалось зафиксировать в «лихих девяностых» годах память о происходивших тогда в России бурных событиях. Начало темы смотрите здесь.
В сферу моего внимания попадала не только политическая жизнь.
Не менее трети своих звукозаписей того времени я делал в столичных учреждениях культуры. В Центральном Доме литераторов, в Доме работников искусств и Доме учёных. В многочисленных расплодившихся по всей Москве музыкальных центрах, типа театра-студии Юрия Лореса или салона Натальи Горленко. В «Русском лицее» в Трубниковском переулке, или в Доме-музее Марины Цветаевой.
Записывал я таких известных бардов, как Булат Окуджава, Юлий Ким, Сергей Никитин или Виктор Луферов, а также делавших свои первые шаги на этом поприще Геннадия Жукова, Владимира Оксиковского, Инну Разумихину и Виктора Попова.
Ну, и конечно, среди тех, перед кем я ставил свой архивный микрофон, было много литераторов. Поэты, прозаики, драматурги, критики. Наум Коржавин, Евгений Рейн, Белла Ахмадуллина, Юрий Левитанский, Лев Озеров, Анатолий Гребнев, Марк Розовский, Лев Аннинский. Современные философы Александр Дугин и Григорий Померанц.
Я с удовольствием записывал воспоминания вдов писателей, актёров или художников: Саввы Дангулова, Олега Даля, Юрия Ракши и многих других. Некоторых приглашал в нашу студию на Международной улице, но чаще всего – ездил к ним домой.
В январе 1997 года про эту не совсем обычную деятельность столичных архивистов узнали журналисты телекомпании «ВИД». Они целый день таскались с телекамерой за мной по всей Москве и снимали, как я делаю записи в РИА «Новости», на улицах, в метро.
В то время я много беседовал с простыми людьми. Приближался «миллениум», и я всем задавал один и тот же сакральный вопрос: чем является для нашей страны ХХ-й век? Некоторых людей этот вопрос ошарашивал, они так глубоко никогда не задумывались. Но иные давали очень интересные ответы об уходящем столетии.
Честно говоря, когда журналисты предложили мне поучаствовать в их передаче, мне не очень понравилась эта идея. Недавно я вышел из больницы после операции, сильно похудел, и не хотел пугать мирных телезрителей своей измождённой физиономией.
Но девочка режиссёр сумела меня уговорить. Она делала сюжет «про интересного собеседника» как свою дипломную работу.
Я пытался ей объяснить, для чего изо дня в день езжу по городу, фиксируя в звуке кусочки того, что происходит вокруг. Придумал такую аллегорию: я – не человек, а просто функция, подзорная труба, направленная в наше время. А в её объектив через несколько столетий станут заглядывать потомки, пытаясь по разрозненным осколочкам жизни своих предков понять прошлое страны.
В огромной телепередаче программы «Взгляд» это был небольшой восьмиминутный сюжет, в конце которого Сергей Бодров и Вячеслав Бутусов высказались относительно этой моей функции «человека-телескопа». А меня в их диалоге заинтересовал очень любопытный вопрос, который задал Сергей солисту группы «Наутилус Помпилиус»: «Ты время на слух как-то воспринимаешь? Есть ли в звуковой палитре наших дней разница между 1996-м и 1997-м годами?»
Мне этот вопрос понравился.
Во-первых, это было созвучно моему ощущению окружающей жизни через звук. И, во-вторых, поразило понимание молодого парня, почти мальчика, как стремительно движется нынешнее время. Всего один год – а, по его впечатлению, звуковое окружение уже сильно поменялось! Не социальная жизнь! Не политика! Поменялась звуковая картина мира...
Но я немного отвлёкся.
Кроме творческой выездной работы по собиранию интересных аудиосюжетов, нужно было переписывать все мои репортажи с компакт-кассет на профессиональную магнитную ленту. Ибо работал я не где-нибудь, а в государственном архиве – а здесь существовали строгие правила: фонодокументы хранятся в виде рулонов магнитной ленты, упакованных в специальные коробки.
И всё то, что я «в клювике» привозил в архив, мне же приходилось и переписывать на студийном магнитофоне с соблюдением строгих технических норм по уровню и качеству звучания.
Теперь, разумеется, всё постепенно оцифровывается. Но тогда ни о каких цифровых записях мы и вообразить не могли. Помнится, в начале девяностых годов у меня первого в архиве появился компьютер. Но не с текстовой программой WORD, а специализированный, для реставрации фонограмм. С его помощью я тогда переписывал очень интересную коллекцию звукозаписей, переданных в наш архив семьёй Никиты Сергеевича Хрущёва.
Если кто не знает, поясняю.
Когда Хрущёва отправили в отставку, кто-то из близких подарил ему немецкий магнитофон «UHER». И, сидя на своей даче, бывший всесильный Первый секретарь ЦК КПСС, наговаривал на магнитофон свои воспоминания. Часть из них выкрали с дачи сотрудники КГБ, часть родственники сумели переправить в Америку, где сейчас они благополучно хранятся в Библиотеке Конгресса – это крупнейший государственный архив США.
А часть из этих аудиовоспоминаний остались в семье, и несколько десятков магнитофонных катушек 60-х годов, на основании которых были изданы три тома воспоминаний Хрущёва, его сын передал в наш архив. И мне поручили их реставрировать и переписать на новую ленту. Сейчас эти уникальные фонодокументы с живым голосом Хрущёва лежат на стеллажах в специальных помещениях с особым микроклиматом.
Но вернёмся к инициативному документированию.
Параллельно с работой по созданию звуколетописи Москвы, в архиве работала и видеогруппа. Она занималась тем же самым – только результатами её деятельности были не аудиозаписи, а видеодокументы.
Вы спросите, а зачем всё это нужно? Ведь есть же телевидение.
Конечно есть, и каждый день в столице снимают свои репортажи десятки телекомпаний.
Вот только никто не может обязать их сдавать свои видеосюжеты на государственное архивное хранение. Мы не знаем, что хранится в недрах этих телекомпаний. И хранятся ли там вообще старые видеозаписи 30-летней давности, или они давным-давно размагничены и выброшены на помойку за ненадобностью.
Например, я точно знаю, что компания ВГТРК уничтожила почти все материалы трагических событий в Белом Доме и Останкино 3 октября 1993 года, о которых я уже упоминал в предыдущей статье. Сейчас мы не будем говорить, зачем это было сделано, моя статья совсем не о том. Однако этих уникальных репортажей уже не существует, и потомки не увидят своими глазами многое из того, что в те дни зафиксировали видеокамеры тележурналистов – и это печальный факт.
А здесь у Юрия Лужкова была своя, как бы независимая «придворная» телевизионная группа, снимавшая специально для столичного архива репортажи о том, что происходит в его городе. Чтобы сохранить во всех деталях историю этого города.
А происходило в то время в Москве много интересных событий.
Взять хотя бы воссоздание Храма Христа Спасителя.
Архивисты фиксировали весь процесс строительства собора – начиная от момента закладки памятной капсулы на месте, где раньше был бассейн.
Этот день я хорошо запомнил.
В первый и последний раз в жизни мне пришлось на несколько часов стать оператором и работать с профессиональной камерой.
Была очень морозная суббота.
Мы приехали на Кропоткинскую задолго до начала действа. Вокруг суетилась многочисленная охрана из Службы безопасности, на крышах строительных вагончиков лежали снайперы – ведь шла Первая чеченская война, а в церемонии участвовал премьер-министр Черномырдин. Как бы чего не вышло!
Вдруг новость: нет пропуска видеооператору. Всем остальным сотрудникам Мосгорархива есть: фотографу, мне, начальству. А самому нашему главному участнику предстоящей съёмки – нет.
Церемония состояла из двух этапов: сначала молебен в Успенском Соборе, затем крестный ход с хоругвями до места, где должен быть построен Храм. И произошла какая-то путаница – нашему оператору Славе Уварову почему-то выписали пропуск не сюда, а в Успенский собор Кремля.
Это был какой-то кошмар!
За 15 минут Славка на пальцах лихорадочно объяснил мне, как работать с камерой «Betacam SP». Камера сложная, куча настроек, регулировок. Что-то я запомнил, что-то забыл.
И тут охрана начала пропускать работников СМИ на место съёмки. Всё, как положено: документы на вход, фотография в паспорте, рамка-металлодетектор, личный досмотр.
Настала моя очередь.
Офицер попросил включить камеру, вставить видеокассету, сделать пробную запись. Посмотрел то, что получилось – действительно, камера работает, в ней нет замаскированного пулемёта, чтобы убить Черномырдина.
Ну, прямо, как в кинофильме «Тегеран-43»!
Прошли через охрану, отыскали хорошее высокое место, с которого всё видно, выставились.
Я раздвинул штатив, закрепил на нём камеру. Подключил к ней внешний микрофон, закрепив его перед стоявшей неподалёку акустической колонкой – для этого в кармане всегда носил с собой специальный зажим под названием "паразит". Как научил меня Слава, отрегулировал на камере «баланс белого цвета». Ещё раз проверил запись. Укрыл камеру сверху одеялом – ведь на дворе мороз за 20 градусов. Аккумуляторы спрятал под дублёнку. Всё! Ждём и мёрзнем. Впереди ещё целый час.
«Картинка», в тот день конечно, получилась у меня не самого лучшего качества. Когда я делал «панораму», то забывал отжать горизонтальный стопор, и камера двигалась рывками. И наоборот, наведя объектив на Черномырдина или на Лужкова, я забывал вертикальный стопор зажать, и камера тут же «клевала» объективом вниз.
В конце церемонии я снял камеру со штатива, взгромоздил на плечо (а она, собака, тяжеленная – килограмм семь вместе с аккумуляторами) и спустился вниз взять интервью у гостей, приехавших из-за границы. Помню, двух чудесных русских эмигрантов из США, такие замечательные слова они говорили про воссоздание Храма Христа Спасителя, про возрождение России, про сохранение исторической памяти.
А я, идиот, впопыхах забыл переключить «Бетакам» с внешнего микрофона, оставшегося рядом со штативом, на камерный микрофон. Крохотная такая чёрненькая кнопочка – а из-за неё всё интервью с этими русскими американцами записалось без звука. Так было обидно!
Ну, ничего, потом, когда Храм был уже построен, я реабилитировался. Сделал такую классную звукозапись с концерта, посвящённого Мстиславу Ростроповичу, что самому перед собой не стыдно. Этот концерт – просто уникальное событие в истории нашей церкви. Впервые в алтарной части православного собора прозвучала светская музыка, причём, произведения не русских, а западных композиторов.
Правда, Храм Христа Спасителя был в тот день пока не освящён. Но мне кажется, это неважно – писал же Пушкин: "Так Храм разрушенный, - всё Храм! Кумир поверженный, - всё Бог!».
А тут главный московский собор был не разрушен, а наоборот – воссоздан. Но об этом удивительном концерте не осталось абсолютно никаких упоминаний в интернете. Как будто стыдятся нынешние иерархи РПЦ того, что в тот день они поддались искушению и допустили в святая святых русского православия ненавистную западную католическую музыку на библейские темы .
Поэтому, вы уж извините, но я опишу это событие культурной жизни Москвы более-менее подробно.
Обо всём по порядку.
22 мая 1997 года в архиве раздался звонок из мэрии. Лужковский пресс-секретарь Сергей Цой, который как-бы опекал наш сектор инициативного документирования, сообщил, что сегодня в Храме Христа Спасителя состоится большой концерт, который нужно обязательно снять на видео для истории столицы. Пропуска заказаны.
Что за концерт? Каков состав музыкантов? Что за музыку будут исполнять? Ничего не ясно.
Я к тому времени уже прилично освоил работу звукооператора. В Доме-музее Марины Цветаевой постоянно проходили концерты камерной музыки – и я их записывал. Не всегда фонограммы получались удачными, но я быстро учился на своих ошибках. Пригодились и прошлые занятия на курсах повышения квалификации звукорежиссёров, которые я посещал семь лет назад, ещё работая в Центральном госархиве звукозаписей СССР.
Так что сомнений в том, что мне удастся хорошо записать этот концерт, у меня не было. Но я даже не думал, что там будут выступать такие большие составы музыкантов, ведь и само помещение храма было не очень большим.
Погрузили в машину два магнитофона (швейцарский катушечный и резервный японский кассетный), небольшой пульт, четыре микрофонные стойки, микрофоны, кучу проводов. Видеоператоры взяли свою аппаратуру. Поехали.
Оказывается, концерт был задуман по инициативе Юрия Лужкова.
Он очень был дружен с Мстиславом Ростроповичем, построил для его жены Галины Вишневской неподалёку от Храма Христа Спасителя «Оперный центр», а когда маэстро исполнилось 70 лет, столичный мэр учредил эдакую персональную мемориальную премию с помпезным названием «Большой русский приз «Слава / Gloria».
Вот частью этих юбилейных торжеств и явился этот концерт, который мы должны были снять для истории города.
Храм был, мягко говоря, недостроен.
Стены ещё пахли сырым непросохшим бетоном. Купол оштукатурен и побелен, но никаких росписей на нём ещё не было. Отовсюду торчали куски арматуры, по полу извивались толстенные кабели, о которые все без конца спотыкались. Обычная стройка.
Импровизированная сцена была расположена в той части собора, где сейчас висят памятные доски с названиями русских полков, участвующих в Отечественной войне 1812 года. По бокам её поставили металлоконструкции для осветительных приборов. За ними косо висел нелепый холст с рисунком непонятного содержания. А все пространство между сценой и главным входом было заполнено сотнями простых офисных стульев.
Всё было очень убого, на скорую руку и как-то совсем не торжественно.
За сценой, в той части храма, которая выходит к Москве-реке, устроители концерта соорудили за занавесками закуток, где артисты могли переодеться. По голосам оттуда слышу – людей много, явно больше, чем состав стандартного камерного оркестра. Это меня насторожило, но особого беспокойства не вызвало.
Я пристроился со своими магнитофонами за сценой возле ступенек, по которым музыканты поднимались на подиум. Поставил четыре стула: на одном - катушечный магнитофон «Штудер», на втором – кассетный «Сони», на третьем – пульт, и на четвёртом сижу я сам. И не мешаю никому, и сцена рядом, можно быстро подняться и поправить микрофоны.
Наш оператор Алексей Щербаков установил свою камеру над главным входом, она хорошо «просматривает» и весь зал и сцену. Мы между собой договорились, что будем работать автономно: он снимает только картинку, а я пишу качественную фонограмму. А потом уже в архиве всё сведём в единый полноценный фильм со стереозвуком.
Кроме нашей архивной камеры «Бетакам», в соборе стояли ещё четыре стационарные телекамеры Первого канала. И на сцене телевизионщики поставили кучу своих микрофонов. Мне было немного завидно – с дюжиной микрофонов и дурак сможет записать любой оркестр, а ты вот попробуй сделать это качественно с четырьмя, как я.
До начала концерта остаётся час. На сцену поднялся оркестр «Виртуозы Москвы» под управлением Владимира Спивакова и академический камерный хор Минина. Репетируют ораторию «Глория» Вивальди. Ну, понятное дело – премия «Gloria» и оратория тоже с таким названием. Символично.
Название каждой части оратории – это первая строчка из нескольких католических месс. Часть восьмую «Domine deus agnus dei» хор поёт с солисткой московского театра «Новая опера» Ириной Ромишевской. Рыжий венецианский священник собора Святого Марка Антонио Вивальди написал эту часть как трио: клавесин, виолончель и голос. А хор должен звучать вторым планом, как бы в отдалении.
Спиваков нервничает. Ему не нравится хор.
Ирина Ромишевская, красивая молодая блондинка, поёт безупречно. Её меццо-сопрано прекрасно перекликается с тёплым, почти человеческим голосом виолончели. Но вот хористы…
– Чего же вы так кричите? – грустно спрашивал Спиваков - Это же одна из самых проникновенных молитв в христианстве. Ирина Викентьевна поёт: «Мизерере! Мизерере! Смилуйся над нами!». И вы тихо-тихо молите вслед за ней: «Ибо ты один свят, ты один наш господь всевышний Иисус Христос». Это же такое чудо – диалог человека с Богом...
Потом вздохнул и сказал:
– А вы голосите так, как будто ни в какие чудеса не верите. Как будто вы все – убеждённые атеисты из ансамбля песни и пляски Московского военного округа… Ну что мне с вами делать? Давайте попробуем ещё раз…
Минут через пятнадцать они покинули сцену, и в зал стали пропускать зрителей.
Я ещё раз продумал расстановку своих микрофонов. Два широкополосных стоят по краям сцены, они как бы, создают стереопространство. Один узконаправленный нацелен на клавесин и виолончель. И один свой самый дорогой австрийский микрофон я поставил там, где будут стоять солистки. Всё должно получиться хорошо.
Вот уже за сценой появилась Анна Чехова, бессменная ведущая всех концертов симфонической музыки Большого зала консерватории.
Пора включать магнитофоны на запись. Надевая наушники, краем глаза вижу, как оркестранты во фраках поползли один за другим по лесенке на сцену. Батюшки! Это же не «Виртуозы Москвы», это совсем другой оркестр! «Солисты Москвы»! Да вот и их руководитель Юрий Башмет нервно ходит туда-сюда совсем рядом со мной.
Что же это такое? Два совершенно разных оркестра в одном концерте?
Но уже поздно что-то делать, раздались аплодисменты и Анна Чехова своим незабываемым голосом, известным всем любителям классической музыки, объявляет: «Добрый вечер. Начинаем концерт, посвящённый 70-летию Мстислава Леопольдовича Ростроповича. Йозеф Гайдн. Интродукция из оратории «Семь слов Спасителя на кресте»...
Храм Христа Спасителя и оратория «Семь слов Спасителя». Ещё один символ сегодняшнего концерта.
Интродукция означает вступление. Крестный ход (виа долороса) Иисуса на Голгофу.
Первые ноты – как удар по сердцу! Затем драматическое мощное «тутти» сменяется жалобной скорбью одинокой скрипки. Мерное дыхание альтов напоминает, как Христос, спотыкаясь, нёс по булыжникам Иерусалима на гору свой тяжеленный крест, как терновый венок впивался в его покрытое потом и пылью лицо, и как толпа горожан улюлюкала ему вслед.
Почти похоронный марш. И всю эту трагедию великий Гайдн уложил в какие-то шесть минут…
Потом «Солисты Москвы» исполнили «Прелюдию и скерцо» Дмитрия Шостаковича. Очень нервное произведение юного композитора, написанное в перерывах между работой над дипломом. Непонятно, кто включил его в программу концерта – к Богу оно не имеет никакого отношения. Хотя для звукозаписи, особенно скерцо, очень интересная музыка – она всё время как бы «порхает» между группами струнных инструментов – от скрипок к виолончелям – и назад. И широкая рассадка башметовских оркестрантов только подчеркивала эти полёты в моих наушниках звуков справа налево и наоборот.
И наконец руководитель оркестра выступил как солист, исполнив «Адажио» из квинтета си минор Брамса. Маэстро посвятил своё выступление Галине Вишневской.
Это произведение было написано для кларнета, но и в переложении для альта с оркестром тоже звучало интересно. Вообще, должен заметить, что именно Башмет сделал для популяризации своего инструмента столько же, сколько Ростропович – для виолончели.
Мягкое тёплое звучание старинного альта работы итальянского мастера Маджини хорошо передало мадьярские национальные мотивы, которые вплёл Иоганн Брамс в своё «Адажио». Их композитор подслушал у знаменитого венгерского скрипача Эде Реминьи, с которым несколько лет гастролировал по Европе в качестве аккомпаниатора. Когда он писал этот квинтет, то уже знал о своей неизлечимой болезни (рак желудка). Отсюда и щемящие ноты прощания с тем, что было в жизни так мило и дорого. Широкие панорамы альпийских просторов, острые горные пики в хрустально-чистом воздухе, журчание быстрых ручьёв на каменистых перекатах и голубые озёра в зелёных долинах. Австрийские Альпы…
К сожалению, я записал эту часть концерта не очень хорошо.
Юрий Башмет, исполняя свою партию, вышел вперёд к самому краю сцены, и тот «главный» микрофон, который я поставил для Ирины Ромишевской, остался за его спиной. Отсюда и небольшой «провал» в звучании солирующего альта, мой профессиональный просчёт.
Ведь мог же я перед тем, как Башмет возьмёт первую ноту, быстро подняться на сцену, перенести микрофонную стойку на пару метров ближе, и извиниться перед Юрием Абрамовичем за эту небольшую накладку. Но, каюсь, не сообразил вовремя. А теперь уже ничего не поправишь – как записалось, так записалось...
После «Солистов Москвы» на сцену наконец вышел хор Минина и оркестр Владимира Спивакова. Не буду ничего писать о том, как они исполнили ораторию Вивальди. Что-то было хорошо, что-то не совсем. Не поленитесь, найдите видеоролик того концерта на ю-тьюбе и сами послушайте, что получилось.
Пару слов об акустике храма.
Скажу одним словом – гулкая. Более того, неприятно гулкая, с очень длинным шлейфом от каждого звука. От посторонних звуков эхо было даже сильнее и «грязнее», чем от музыкальных. Возможно, теперь, когда стены здесь расписаны, когда появилось много икон, резной алтарь и другие атрибуты церковных церемоний, акустика здесь и изменилась. Но тогда это гулкая "грязь" сильно портила звучание музыки. Тем более, что за сценой было шумно: негромко переговаривались музыканты, ходили VIP-охранники в чёрных костюмах со своими работающими рациями, рабочие таскали какие-то тяжеленные кабели, волоча их по полу и не обращая никакого внимания на то, что в пяти метрах от них идёт концерт.
В том месте оратории, где Лолита Семенина под нежный аккомпанемент кларнета воззвала на латыни к Христу: «Domene deus rex chelestis» (Господи Боже, царь наш небесный), за стенами храма началась гроза. Дождь гулко забарабанил в купол – и это звучало в моих наушниках, как мотор работающего рядом автомобиля.
И тут хор изо всех сил завопил: «Domene fili unigeniti!» (Господи наш, сыне единородный!). В ответ снаружи полыхнула молния и раздался гром! Да, действительно, это был настоящий диалог человека с Богом. Всё в точности так, как говорил Спиваков…
После того, как отзвучал последний аккорд оратории, последовали долгие аплодисменты. Публике исполнение понравилось. На сцену поднялся Юрий Лужков и вручил Владимиру Спивакову огромный букет цветов. Тот взял в руки скрипку и исполнил «Молитву» из 2-й части скрипичного концерта забытого венецианского композитора Томазо Альбинони.
Это было одно из самых первых публичных выступлений Владимира Теодоровича с его новой скрипкой Страдивари. Некие анонимные меценаты передали её в пожизненное пользование маэстро, и видно было, как тот наслаждается волшебным звуком этого инструмента.
Но в этот раз я был готов. Пока Спиваков принимал из рук концертмейстера уникальную скрипку, я выскочил на сцену и переставил главный свой микрофон по всем правилам звукозаписи струнных – под правую руку исполнителя и немного сверху. Поэтому «Молитва» записалась превосходно.
А концерт помчался дальше.
Последним номером прозвучала «Концертная симфония» Моцарта. На сцену вновь поднялся оркестр «Солисты Москвы», Юрий Башмет и Максим Венгеров.
Строго говоря, это не совсем симфония.
23-летний Моцарт написал концерт для оркестра, скрипки и альта. Всего лишь концерт, но такой мощный по размаху и богатству музыкальных красок, что потомки назвали его «концертной симфонией».
Скрипка и альт здесь – не просто инструменты. Это два живых человека: капризная кокетка и её галантный кавалер. Они ссорятся, ругаются меж собой, затем нежно признаются друг другу в любви и пылко мирятся.
- Ты правда меня любишь?
- Конечно, как ты можешь сомневаться.
- Тогда расскажи, как ты меня любишь.
- Как ветер любит воздух, как пчела любит цветок.
- Обманщик, я тебе не верю.
И их игривые и ветреные чувства подхватывают остальные струнные и духовые инструменты, оттеняя гением Моцарта эмоции влюблённой пары.
Вторая часть симфонии совсем иная. Её пронизывают боль, скорбь и печаль. Короткие «вздохи» валторн напоминают погребальный звон колокола. Тоже диалог скрипки и альта, но как же не похож он на предыдущий. Это очень автобиографическая музыка, никогда ещё Моцарт не добивался такой глубины самовыражения с помощью нот. Совсем недавно умерла его мать, юношу отвергла любимая девушка, а сам он – после бесплодных поисков работы в Европе в смятении чувств вернулся в родной Зальцбург и устроился простым органистом в городской собор. Сознание его раздваивается, композитор словно бы разговаривает сам с собой, еле волоча ноги по набережной реки Зальцах навстречу холодному дождю. Одна часть его души жалуется на невзгоды. Другая более мужественная утешает и говорит: надо подождать, все скоро кончится и настанут светлые времена
- Но где взять силы, чтобы выстоять?
- Возьми себя в руки, потерпи ещё немного. Ради своего таланта, ради великой музыки.
- Ну, ладно, побредём дальше.
И Башмет и Венгеров передали эту моцартовскую двойственность чувств гениально. Одному 44 года, и он в самом расцвете своей музыкальной карьеры. Второму только 20 лет, но он уже выиграл международный конкурс скрипачей, удостоен итальянской премии, как самый выдающийся молодой исполнитель, и у него в руках скрипка Страдивари, когда-то принадлежавшая самому Родольфу Крейцеру.
Оба отыграли этот дуэт нервно, вдохновенно и истово.
И даже дождь, гремевший по куполу храма, только подчёркивал трагизм великой музыки.
Про последнюю, самую короткую, часть «Концертной симфонии» я ничего писать не буду. Послушайте её и сами подберите аллегорию к ней. А я скажу лишь, что здесь уже хорошо заметен «поздний» Моцарт с его игривостью и жизнерадостностью.
Потом никакого сведения видеоизображения с фонограммой мы в архиве так и не сделали. Сначала что-то отвлекло, потом было не до того, а через год-полтора все об этом забыли. Так и хранятся оба документа здесь порознь. Изображение – на «бетакамовских» кассетах. Звук – на трёх рулонах магнитной ленты.
Лет пять назад мне пришло в голову что, если я уйду на пенсию, никто ведь так и не станет монтировать мою уникальную фонограмму вместе с «видео». И я решил сделать это хотя бы для себя. К сожалению, качественные оригинальные кассеты хранилище мне не выдало. Дескать, Николай Дмитриевич вы ведь просите их как бы «для личной цели». Потом выложите в публичное интернет-пространство - а как же авторские права архива?
И пришлось мне работать с плохой «пользовательской» видеокопией, записанной в формате VHS, где часть изображения закрывает тайм-код. Вот по этой ссылке вы можете посмотреть весь этот двухчасовой концерт.
https://youtu.be/OXMZxADw3gQ?si=zu_gGI_RHaDef4a5
Но только, пожалуйста, слушайте не на телефоне, а с хорошими колонками или хотя бы в наушниках.
Примерно такая же ситуация произошла через год и с моим интервью с Аллой Баяновой.
С огромным трудом я сумел уговорить Аллу Николаевну на разговор о её очень непростой жизни. Четыре часа мы беседовали с этой потрясающей женщиной в уютной квартире певицы в переулках старого Арбата.
Всё, что она тогда рассказала, я уже знал из разных книг. Но мне хотелось, чтобы об этом поведала она сама, чтобы зритель не прочитал, а увидел своими глазами её эмоции, её глаза, её жесты.
Но, похоже, что уже немолодая артистка не поняла, что мы снимаем её не для телевидения, а для истории, для архива. Это неудивительно, она в это время проходила курс химиотерапии.
После этого интервью Алла Николаевна несколько раз звонила мне и спрашивала, когда же можно будет увидеть по телевизору нашу беседу. А я всё никак не мог ей втолковать, что уникальные кадры её откровений рассчитаны не для современников, а для потомков. Потом она, видимо, осознала, что никакой телепередачи не будет, наверняка обиделась и перестала звонить.
Прошло 13 лет. Когда я прочитал в газете некролог о смерти Аллы Баяновой, то сразу же вспомнил о том давнем интервью с ней. Подумал, что необязательно ведь его должен увидеть телезритель. Есть же интернет со своими десятками миллионов подписчиков.
И на основании той старой видеосъёмки, снятой оператором нашего сектора инициативного документирования Алексеем Щербаковым, я смонтировал и выложил на ю-тьюб четыре серии этой доверительной беседы.
Ну, что ещё можно вспомнить про те годы?
Про свою работу звукорежиссёром в документальном кино я уже написал.
Могу вспомнить в этой связи два фильма, которые дались мне с большими нервными затратами и поэтому очень памятны. Это «Шлейф» режиссёра Татьяны Донской и её же фильм «Кирие Элейсон». Их я тоже выложил в интернете. В «Шлейфе», кстати, на финальных титрах звучит моя песня, которую я написал в очень далёкой молодости.
Некоторые свои интервью я тоже оформил как видеоролики и поместил на своём канале в «Ю-тьюбе». Кроме тех трёх рассказов фронтовиков, о которых я уже упоминал в предыдущей статье, это видеофильм «Сука война». О том, как молодая девушка – третьекурсница медицинского института – встала в 1941 году к хирургическому столу, потому что все мужчины-хирурги ушли на фронт. Она вспоминает свою самую первую в жизни операцию. Да ещё какую операцию: глубокую ампутацию обеих рук и обеих ног у обмороженного солдата, которого привезли с поля боя из-под Наро-Фоминска.
Другие рассказы москвичей вошли в шесть аудиокниг, изданных Главархивом Москвы для столичных школ. Они никогда не поступали в широкую продажу и распространялись только по школьным библиотекам
Некоторые рассказы из этих аудиокниг я выложил на своём канале. Это «Бункер для Сталина», «Дом сталинской элиты», «Обязательная девочка» и другие.
На обложке одной из таких аудиокниг написано:
И, пожалуй, это всё, что можно было рассказать в небольшой статье о себе и о времени, в котором я жил, о своей очень необычной, но потрясающе интересной работе, и о людях, которые меня окружали.
Наверное, мне можно позавидовать.
Бог так распорядился моей судьбой, что я больше 30 лет занимался очень интересным делом. Повстречал тысячи незаурядных людей, впитывал всем своим сердцем то, что они говорили, воспринимая мир исключительно через звучание человеческой речи.
Поэтому и канал мой называется «ГОЛОСА МИНУВШЕГО ВЕКА».
С одной стороны, мне, можно сказать, повезло.
А с другой – ведь, каждый человек сам кузнец своего счастья, правда?