( Из книги "Девять кругов рая", Книга третья).
Об «отходной», прощальном ужине на Неон ТВ, Вера Прасюк, известная журналистка, побывавшая в чеченском плену, сообщила заранее. Был накрыт стол, приглашены сочувствующие. Те, кто пришли, были странно возбуждены – то ли от выпитого вина, то ли от головокружительного чувства падения в бездну. Многие шутили, но смех получался нервным. Так бывает у новобрачных перед свадьбой и у депрессивных больных после приема лекарства – шаткое ощущение счастья, состояние легкого исступления -облегчение, даруемое перед новым витком испытаний. В разгар сабантуя пришел вдруг ведущий итоговой воскресной программы Евгений Компотов. Собранный и серьезный, налил себе виски. Потом стал говорить. В тишине его слова падали на пол, как килограммовые гири:
– Возможно, я последний романтик, -сказал он – но по-моему глубокому убеждению, ты делаешь громадную ошибку, Вера, оставляя Неоновое Телевидение. Лучшего места для работы тебе не найти.
Сделав паузу, он продолжил:
– Тем более теперь, когда над телекомпанией нависла опасность закрытия...
Все видели, что Прасюк стало не по себе. Вера боялась именно такого поворота событий – обвинений в предательстве и трусости. По мере, того, как Компотов говорил, она стала искать кого-то глазами в толпе журналистов, пока ее взгляд не остановился на журналисте Саве Мамонове. Никто не знал, что еще задолго до сабантуя, они договорились уйти вместе.
– И если говорить об истинном положении вещей, если все называть своими именами…-вышел на финишную прямую Компотов.
– Евгений Александрович… – не дал ему договорить Савелий. Компотов запнулся, машинально отхлебнув виски.- Если называть всё своими именами и говорить об истине, то её момент наступил… – мы уходим с Верой вместе! Простите, Евгений Александрович!
Повисло тяжёлое молчание.
– Ну, знаешь ли, Сава, это уже слишком! – Сказала вдруг Лена Бурляйцева, корреспондентка по культуре. Клюнув Мамонова, она поставила на стол стакан с не допитым бурбоном и тут же скрылась в толпе журналистов, как птичка-дубровник в зелёной траве.
Любая революция, как известно, начинается с эйфории и заканчивается эшафотом, на котором отрубают головы тем, кто верил в её бескрайние перспективы. Ну, кто, скажите, мог подумать, что Сава уйдет? Телекомпания дала ему все: славу, деньги, возможность купить квартиру… – так думали в тот момент многие.
– Это без комментариев! – Загалдели все из команды Компотова. Мамонов опустил глаза. В руках он держал стакан с виски, но так же, как Компотов и как Бурляйцева, не смог его выпить, а просто поставил его на стол.
В тот вечер Евгений Компотов уже больше вышел к своим сотрудникам. Возможно, сидя в своём кабинете, он думал о превратностях судьбы или о том, в какой степени сам виноват в том, что произошло. Или о том, как дальше себя вести. Или о том, что жизнь сложная штука...Или о чём -то ещё... И, может быть даже, впервые в жизни.
В тот вечер мы долго не расходились. Уход Мамонова с Прасюк совпал с юбилейным, 500 – тым по счету выпуском передачи «Герой для…». Зайдя в редакцию после эфира, ведущая Света Морокина пожелала своим бывшим коллегам по телекомпании удачи и творческих успехов. Долгое пребывание в телевизионной среде приучило ее к такту и сдержанности. Никаких оценок того, что произошло, она не давала. Сказала лишь: «Все, что ни делается – к лучшему». Я еще подумал: мне бы такую уверенность в завтрашнем дне!
События, которые произошли затем, напомнили мне чем то фрагмент из фильма: «Мы из Кронштадта»: когда актёры, переодетые матросами, летели будто бы связанные в море, а их псевдо-убийцы, тоже актёры, зло ухмылялись на камеру.
СМИ делали вид, что нас поддерживают. Но в действительности одним, государственным, было весело, а другие, частные, просто за себя боялись. Если так поступили с уважаемым каналом – Неон ТВ, то как поступят в подобной ситуации с ними, думали они. Рассказывали анекдот: "кого может снять главный оператор НТВ? Ответ: никого. Зато его самого могут снять в любое время"!
Однако тем из телекомпании, кому уже предложили уволиться, было не до смеха. Рушилось то, над чем они так самозабвенно трудились все эти годы: отлаженный механизм работы, стандарты подачи новостных материалов, и, самое главное, дальнейшая обеспеченная жизнь. Это последнее, то, что уходил стабильный заработок и возможность получать новые кредиты, заставляла даже людей с головой до последнего протестовать, хотя людям, не имеющим к СМИ отношения, это преподносилось, как «защита демократии». Но в творческой среде уже тогда говорили: "бабки не поделили".
Все, кто наблюдал за событиями на Неоновом ТВ, помнят, что исход имел три основные фазы. Сначала решили уйти все. Потом большая часть решила остаться. Каждый раз, когда казалось, что компания вот – вот вернется к нормальной работе, возникали новые обстоятельства, которые приводили к очередному повороту событий. Такими обстоятельствами были, к примеру, не приемлемые условия, выдвинутые Компотову новым руководством во главе с Денисом Джорданом, американцем русского происхождения, которого прокремлевские идеологи разыскали в деревенской пивной где-то между Пенсильванией и штатом Ньй -Йорк.
Приехав, тот сразу взялся за дело. Расставил по всюду свою охрану, приказал провести кабинетах влажную уборку. Упитанный, розовощекий, оптимистичный, он напоминал постаревшего пупса из диснеевского мультфильма об охотнике за кроликом Баггзом. Поговорив с замом генерального Закулисовым, ведущим итоговой программы Компотовым и ведущей вечерних новостей Митяевой, Джордан изрек: «Лишних будем увольнять! У компании много долгов».
После этого на одной из московских фабрик (кстати, на фабрике «Марс»(!), производящей всем известные батончики), он нашел специалиста по кадрам, которой предстояло уволить всех ненужных людей. У неё была совсем не воинственная фамилия - Лисичкина. Звали её почти как вдову коллежского асессора - Агриппина. Зарплату ей Джордан назначил по тем временам просто огромную – сто тысяч рублей. За эти деньги она должна была быстро и бесшумно уволить из Неонового телевидения половину работников.
Действовать Агриппина Петровна стала по-западному. Взяв в руки список и хорошенько изучив его, она составила сотню одинаковых писем, уведомляющих сотрудников об увольнении, затем вписала в них нужные инициалы и фамилии и разослала все письма по-домашним адресам. Очень по-американски, между прочим, поступила! Без соплей.
На следующий день ей поставили это на вид. Еще бы! Сотня уволенных сотрудников чуть не растерзала Джордана, встретив его в коридоре Неон ТВ. Тогда Агриппина Петровна поменяла тактику. Она стала отлавливать кандидатов на увольнение в коридорах и компании и «приглашать на разговор». В процессе разговора, она подсовывала человеку то же самое письмо и «дико извиняясь» требовала подписать. Люди выходили из ее кабинета бледные, хватаясь за сердце.
Однако процесс шел. Параллельно шла работа по устранению Компотова с поста генерального директора, а заодно и с поста главного редактора. В качестве альтернативы ему предлагали остаться ведущим итоговой аналитической программы «Ого -го!». Но перспектив такой расклад ни ему, ни его команде не сулил. И вот почему. Когда Компотов говорил про «нападки на демократию», он не лукавил. Говорить то, что он говорил в эфире до этого, было теперь небезопасно. Всё равно что выстрелить из ружья с подпиленным стволом. Выстрелить -то выстрелит, но в кого попадёт? Вдруг в самого главного? Нет уж!
Для ньюсмейкеров, которые приходили на Новое Телевидение с туго набитыми кошельками, было важно, чтобы ружьё стреляло без промаха. Причём всегда. В политике, как и в бизнесе, как известно, важна предсказуемость. Компотов не собирался отдавать золотую курицу, какой была программа «Ого – го!» без боя. И когда окончательно стало понятно, что новому телевидению крышка, он повел журналистов на баррикады. Страну залихорадило синхронно с телевизионной частотой Секам. В Кремле обеспокоено наблюдали за развитием событий. Поводья ослабили. Исход вдруг приостановился. В какой-то момент даже показалось, что проблема решена и канал опять заработает в прежнем режиме, когда вдруг на Неоновое Телевидение снова нагрянули проверяющие, и все закрутилось в ускоренном темпе.
Сотрудники телекомпании опять начали митинговать. Теперь это решено было делать не в узких телевизионных кулуарах, а прямо на улице, чтобы быть ближе к народу. Митинги отныне стали проводиться возле Семнадцатого подъезда Телецентра, на который собирались обычно десятка- три-четыре уволенных и все проезжающие по улице Королёва в то время могли это видеть. Помитинговав возле одного здания Останкино, АСК-1, группа протестующих направлялась к другому зданию через дорогу к АСК-3. На это время движение машин по улице Королёва приходилось останавливать. Делалось это очень просто. Кто из протестующих выходил и поднимал руку, машины останавливались, остальные быстренько переходили дорогу. Это было немного опасно, зато быстро.
Кто-то из митингующих обязательно нес плакаты, типа «защитим демократию!», а кто-то даже «Компотова в президенты!». Впереди колонны шёл улыбающийся Виктор Осокин. Помню, что когда я его увидел, то подумал: чему он улыбается? Всех уволили. Что в этом смешного?
Скажу честно, смотреть со стороны на это было грустно и немного стыдно. Но, вот что странно, у меня было такое чувство, что я тоже должен быть с ними. Хотя меня даже никто не увольнял. Предвидя всё это, я уволился первым.
В какой-то момент, я так себя накрутил, что решил поехать и написать заявление о приеме на работу в уже несуществующую редакцию Неонового Телевидения, в знак протеста что ли. Я думал, что такая безумная идея пришла в голову мне одному, и был очень удивлен, когда увидел возле Останкино Андрея Борисовича Доброхотова, который, лишённый всех атрибутов власти, в том числе лично авто с водителем, приехал к Останкино на метро. Едва он подошёл к главному входу Телецентра, бывшего генерального со всех сторон обступили журналисты.
– Зачем Вы пришли? – Спрашивали его.
– Происходят события, которые не могут оставить меня равнодушным, – запинаясь и явно подыскивая нужные слова, говорил он. – Все это происходит на канале, которому я отдал много времени и сил…
Было видно, как мучительно всем, даже тем, кто не разделял позицию Компотова и остальных, в этой ситуации оставаться в стороне. И, конечно, Доброхотов не мог оставаться от всего этого в стороне тем более. Ведь там, на митинге, стояли его дети. Его ученики. Мало, кто знал, что Доброхотов опекал всех, кого брал на работу, правил их тексты, подсказывал идеи…
Он никого не бросал на произвол судьбы – выплывет не выплывет. Каждому давал возможность себя проявить. Никогда, не выходил из себя, не кричал, старался поддерживать имидж интеллигентного до мозга костей человека. Помню, я был очень удивлён, когда однажды жена Осокина Алёна, работавшая на новостях выпускающим редактором, назвала его истеричкой.
- Ты назвала Андрея Борисовича истеричкой?! - Удивился я. Мне это показалось ужасно несправедливым.
- Именно, - подтвердила Алёна. - Он -типичная истеричка! Не умеет себя вести, реагирует на любой промах, как баба. Самый настоящий истероид!
Как бы там ни было, я бы о нём подобного никогда не сказал. Доброхотов, да, мог прийти в негодование от откровенно непристойной выходки в эфире корреспондента или грубой ошибки ведущего, какую, например, допустила однажды, известная ведущая новостей Рузанна Абдугалакова, переврав фамилию политика.
Но и за грубые ошибки он не всегда наказывал. Однажды в сюжете для дневного эфира, я назвал режиссера документалиста Романа Кармена Ромэном Роланом. Просто оговорился на озвучке. Самое поразительное, что никто из журналистов этой ошибки не заметил. Только руководство.
– Хороший сюжет, – похвалил меня умница и буквоед репортер Леша Кондукторов, посмотрев выпуск.
Не успел он это сказать, как в корреспондентскую позвонил заместитель Доброхотова Закулисов:
– Иди на ковер, Кола Брюйон. – сказал он мне. – Будем расширять твой кругозор…до нужных пределов.
В тот последний раз, когда я пришел на Неоновое Телевидение, в холле на восьмом техническом этаже собралось много народу. Шел митинг. Компотов стоял на возвышении и говорил:
– Переговоры с руководством компании окончательно зашли в тупик. Нам предлагают заранее неприемлемые условия. Я уже говорил Джордану и говорю вам сейчас: мы не пойдем ни на какие сделки, ни на какие компромиссы с совестью! Речь идет о демократии, о свободе слова!
– А может нам позвать сюда Джордана, -крикнул из толпы еврей Шекспирович, ведущий сатирической программы -и дать ему по морде!
В собрании, окружающем Компотова, возникло оживление.
– По наглой, толстой морде! – Добавил женский голос, сразу же утонувший в аплодисментах.
– Надеюсь, до рукоприкладства не дойдет, – сказал Компотов. – Будем бороться цивилизованными методами. Если нам и дальше будут отказывать в возможности возобновить эфир, предлагаю в знак протеста покинуть редакцию.
Толпа возбужденно загудела. Дальше Компотов начал рассказывать о деталях переговоров и стало не интересно. Оглядевшись, я увидел вокруг себя подозрительных, агрессивных, враждебно настроенных людей, в которых я не узнавал моих прежних коллег, с которыми проработал бок о бок столько лет. Идея свободы слова в целом мне была понятна. Но кто же о ней говорит, когда Помпею накрывает лава с пеплом? Незаметно покинув толпу, я сел в лифт и нажал кнопку первого этажа.
Больше мне на этом канале делать было нечего.