оглавление канала, часть 1-я
Остаток дня прошел спокойно. Дядя Слава, старательно делая вид, что у нас все хорошо и спокойно, занялся хозяйственными делами. Через открытое окно я слышала, как он что-то пилит, строгает, разговаривает с Яркой и Жучкой, в общем, занят повседневной работой. Я еще несколько раз покормила Егора. Он ел без особого аппетита, и все время хмуро посматривал на меня. Впрочем, без каких-либо комментариев или вопросов. А я, при этом, ощущала себя, если и не предателем, то уж нашкодившим котом, это точно. Ощущение было не из приятных. Поэтому, покормив его, и сделав влажную уборку в комнате, постаралась улизнуть, не очень убедительно сославшись на «кучу дел по дому».
В общем, настроение было - хуже некуда. Я крепилась изо всех сил, чтобы не забиться куда-нибудь в уголок и не нареветься там досыта. И все время думала о том, что скорее бы уже возвращались ребята, и тогда можно будет все рассказать. О последствиях этого разговора, и о том, как это все повлияет на наши отношения с Егором, предпочитала не думать. В голову вдруг пришли строки из сказки «Про Федота-стрельца» Леонида Филатова, которая стала так популярна среди народа в последнее время. «…Только если эта весть снова будет не Бог весть, ты за эндакую правду лет на десять можешь сесть…» Сдавленно хихикнула, представив мысленно себя в роли генерала, и, как ни странно, это словно пробило некий кокон напряжения, в котором я находилась последние часы после разговора с Егором. Даже дышать стало как-то легче. И я, уже безо всякого напряжения или аутотренинга на тему «все хорошо, прекрасная маркиза», занялась домашними делами, которых было пруд пруди, делай, не переделаешь.
Так, незаметно пролетело время и наступила ночь. Я уселась на крыльце, любуясь восходящей над лесом луной, слушая стрекотание цикад, оттягивая тот момент, когда мне нужно будет подняться в комнату Егора и увидеть его нахмуренные брови и полный невысказанного упрека взгляд. Дядя Слава присел рядом со мной на ступеньке, несколько мгновений смотрел на меня молча, а потом, с тяжелым вздохом спросил:
- Что, дочка, все так плохо?
От этого вопроса, а особенно, от его душевного «дочка», мне опять захотелось разреветься. Пересилив себя, сглатывая с трудом горький комок, застрявший в горле, я сиплым голосом ответила:
- Да нет… Все идет, как должно, своим чередом. – Вымученно улыбнулась, глядя на старика, и добавила: - Ты же знаешь, чему быть – того не миновать. Но я думаю, что в этом и заключается основная мудрость жизни: протянуть вперед руки, подставить плечи, и принять все, что нам уготовано судьбой. И идти с этой ношей вперед, не останавливаясь, расправив спину и, по возможности, с улыбкой на лице. По крайней мере, так меня учил мой дед.
Дядя Слава повздыхал, в знак согласия кивая головой, и проговорил, глядя куда-то в сторону.
- Да… Твой дед был мудрым человеком, многое повидавшим и многое пережившим. И я тебе скажу, дочка, жизнь его не смогла согнуть. Он всегда прямо и честно смотрел в глаза людям, и никогда не стыдился того, что делал, что считал правильным для себя.
Я, с некоторым удивлением, взглянула на него, ожидая продолжения его речи, но он, почему-то упорно отводя от меня взгляд, замолчал, глядя в ночную темноту. И взгляд у него был… Брррр… В нем было столько горечи и боли, что мне стало не по себе. Не иначе, я своим упоминаниям о деде Иване, растревожила что-то в его душе, всколыхнула что-то такое, чего лучше было и не вспоминать. Ну вот!! И здесь я опять причинила человеку боль! Я сорвалась с места, и быстро зашагала в темноту, бросив на ходу не оборачиваясь:
- Я прогуляться… Двери не запирай, я скоро…
Ярка, почувствовав мое настроение, тревожно заржала, а Жучка, коротко взлаяв, кинулась из-под крыльца за мной. Я услышала, как дядя Слава вслед проворчал, обращаясь к псюхе:
- Правильно, правильно… Иди с ней… Мало ли…
Собачонка бежала впереди меня, время от времени оглядываясь, проверяя, иду ли я следом. Слабый ночной ветерок, доносивший с лугов медвяный аромат цветущих трав, обдувал мое разгоряченное лицо, словно успокаивающая ладонь друга, гладил меня по голове, вороша растрепавшиеся прядки волос. Лунный свет освещал нам путь по тропе, ложась голубоватыми тенями на притаившийся лес. И на душе вдруг, почему-то, сделалось так покойно и светло, что я улыбнулась, подняв лицо к небу, словно приветствуя кого-то неведомого, там, наверху, среди сверкавших холодным отрешенным светом, звезд, чей ласковый взгляд ощущала моя измученная сомнениями душа.
Я вернулась в дом, и сразу поднялась к Егору. Решение, простое и ясное, рассказать ему все прямо сейчас, пришло ко мне, будто нашептанное кем-то извне. Он лежал на кровати, хмуро разглядывая потолок, и, услышав тихий шелест открываемой двери, встрепенулся, приподнявшись с подушки. Несколько мгновений мы молча смотрели друг другу глаза в глаза. Я, не выдержав его пристального взгляда, наполненного той, уже знакомой мне, какой-то глубинной тоской, которую я уже давно у него не замечала, первой отвела глаза. И тогда, он заговорил быстро и прерывисто, словно буквы с трудом у него складывались в слова:
- Полина… Послушай… Чтобы с тобой ни произошло, чтобы ТАМ с тобой не случилось… Все это не имеет для меня большого значения… - Тут он понял, что фраза у него получилась несколько двусмысленной, смутился, замолчал, и тотчас же попробовал исправиться: - Я хотел сказать, что ты для меня всегда будешь моей Полиной, и ничего не может повлиять на мои к тебе чувства.
Я ласково улыбнулась:
- Спасибо, Егор… А я подумала, и решила, что расскажу тебе все прямо сейчас. Слишком велик груз того, что произошло, я не могу больше от тебя ничего скрывать. Но, хочу тебя предупредить, что бы ты не услышал от меня – это будет чистой правдой, без примеси моих фантазий. Поэтому, тебе придется это либо принять все целиком, либо не принять вообще. Ты к этому готов?
Егор сдержанно кивнул. Я видела, как он волновался, как переживал, и попеняла себе на то, что так долго держала его в неведеньи, заставляя тем самым его мучится неизвестностью. Представляю, чего он мог уже себе напридумывать за эти несколько часов! И тут же, словно ныряя в глубокий холодный омут, у которого не было дна, просто произнесла:
- Для начала, я должна тебе сказать, что я могу видеть привидения. – Видя, как в изумлении у него приподнялись брови, усмехнулась про себе. Эх, мила-а-ай…, как сказал бы дядя Слава, то ли еще будет! Но кидаться в оправдания, бить себя кулаком в грудь, доказывая, что я не свихнулась, что так это и есть, не стала. Либо он примет мои слова, как факт, либо нет. И обратного пути у меня уже не было. И я, стараясь приструнить собственные эмоции, стала ему рассказывать постепенно о том, что со мной, с нами тогда произошло. И как мы с Валькой оказались в подземелье, в ожидании расправы над нами бандитов, одним из которых был его отец, и как нам привидение невинно убиенной Холодовым домработницы Светланы указало на секретные камни со светящимися знаками, после чего, мы попали в другой тайный ход, о котором никто не знал. И как потом, после долгого и тяжелого пути мы оказались в овальном зале и что там обнаружили. И, разумеется, я рассказала о своих видениях о далеком, очень далеком прошлом, в которых я проживала другую, пока еще, непонятную мне самой жизнь. И о значении своих находок, и о своих догадках на этот счет я тоже рассказала.
Егор слушал молча, сурово сдвинув брови. Но ни разу не прервал меня, и не задал ни одного вопроса. Пока я не закончила говорить, старалась не поднимать на него глаз, боясь увидеть недоверие или даже брезгливость в его взгляде. А теперь, я посмотрела прямо ему в глаза, и просто проговорила:
- Ну вот… Теперь ты знаешь все. Еще, я хочу тебе сказать, что даже Валентина не знает о моих видениях, хотя, о чем-то таком она, конечно, догадывается, но, наверняка не знает. И… , - я на мгновение замялась, не решаясь ему сказать последнее, и, пожалуй, самое важное для него. А потом, будто выливая себе на голову ледяную воду из ведра, выпалила: - Должна тебе признаться, что это я свела твоего отца с ума. Точнее, он свихнулся не без моей помощи. Я вызвала души всех его жертв, которые он увидел воочию, всех разом. Как это у меня вышло, лучше не спрашивай, честно говоря, я сама до конца этого так и не поняла. В общем, эта ноша оказалась слишком тяжела для его разума. Вот теперь, кажется все.
Я, выдохнув с некоторым облегчение, опять опустила взгляд, словно в ожидании приговора суда. Ждала чего угодно: недоверчивых вопросов, сомнений, но, точно, не того, что услышала. Егор положил свою руку поверх моей ладони, и тихонечко сжав мою кисть, голосом, полным нежности и затаенной боли, проговорил тихо:
- Бедная ты моя… Как же тебе, должно быть, тяжело было все это время! На твои хрупкие плечи легла такая ноша, которая не каждому будет по плечу. Но, ничего не бойся. Мы вместе, и я приложу все свои силы, чтобы облегчить тебе этот груз. - Я несколько растерянно хлопнула ресницами, и с легким недоумением во взгляде посмотрела на любимого, а потом, нерешительно спросила:
- И ты веришь мне? Веришь, что я не свихнулась, что все так и было?
Егор тихонько засмеялся, а потом сказал:
- Разумеется… Твоего здравомыслия хватит на десятерых таких балбесов, как я. Просто, я представить себе не могу, как это должно быть увлекательно и, в то же время, страшно. И мне очень жаль, что я не могу взять хотя бы часть твоего груза на себя, потому что, мне, увы, не дано ничего такого. – И потом, почему-то перейдя на шепот, задал вопрос, от которого я слегка опешила: - А как там…? Ну..., в том мире?