Я кручусь перед зеркалом, перемеряя женственные, колоритные и изысканные по мне наряды из маминой молодости. Ох и знойное, модное время было — эти неведомые мне лихие 90-е. Да и вещи ценили, и умели беречь, я вон, как увидела сохранившиеся джинсы «варёнки», пришла в неописуемый восторг. У меня от маман целый ворох остался одежонки.
Помню, как увлеклась, разбирая кожаные, джинсовые мини-юбки, платья и блузы с широкими плечами, подкладками, объёмным верхом и рукавами с воланами. Джинсовая косуха тоже до меня дошла в приличном виде, но не впечатлила, я в ней как-то потерялась. Мало того, что вещи умели беречь, так их и шили на совесть, качественно, не то что в нынешних «бутиках» и масс-маркетах, когда джинсы еле доживают от лета до лета, протираясь между ног, или блузы, с торчащими нитками и кривым кроем. Благо, я себе могу позволить одеться подороже, что, к слову, не всегда гарантирует качества вещи. А простому населению со средним доходом, как быть? Мне прям порой за нас обидно, что производственные мощности в стране и в мире есть, от брендов-трендов да модных тенденций глаза разбегаются, только поспевай за ними, магазинов пруд пруди, а вещей, стойких и стоящих, днём с огнём не сыщешь, да чтобы цена и качество соотносились меж собой.
Примерив на себя кожаный чёрный плащ, я почувствовала себя истинной Илоной Юрьевной Белозёровой, мне разве что туфель на шпильке к плащу не хватало. Возможно, с того плаща и зародилась моя страсть к шпилькам, или после, когда я научилась ходить на средней высоты каблуках. Ах да, на каблуках, дожив до 13 лет, я ходить не научилась, можете догадаться почему. Или я уже вам говорила?
Будучи маленькой, я, разумеется, как и многие девочки носила туфельки. В моё время, дожила блин, что в речи стала использовать это каверзное словосочетание «моё время»! Так вот в моё время, в моём детстве была мода на туфельки белые, кремовые и красные с закрытыми овально-прямоугольными носиками на квадратных каблучках с ремешком на щиколотке, иногда от того ремешка к носику тянулся другой ремешок, обшитый ажурной цепочкой. Я такие туфли носила класса до пятого с удовольствием...неизменно белые. А моя закадычная по тем временам подруга Юлька Овчинникова предпочитала красные, несуразные, не подходящие ни под что. Я и сейчас то больше предпочитаю классику. Сиреневые атласные переливающиеся туфли Rubeus Milanoс с острым носом на шпильке с ажурной пряжкой, инкрустированной разноцветными кристаллами и перламутровыми бусинами стали приятным и преступным исключением. И те, из которых Лавряшин мне собрал Новогоднюю ёлку, тоже диковинно пополнили мою аховую коллекцию туфель.
По мере взросления у меня не возникало желания, как у других девочек, переобуться из детских башмачков в туфли, босоножки или сапоги на каблуке повыше, согласно взросло-юному возрасту, потому что я в прямом и переносном смысле рисковала разбить себе в них помимо коленок нос, губы и зубы, и другие части тела. Из-за посягательств одноклассников я предпочитала ходить ближе к земле, находясь в относительной безопасности, пусть меня это и мало спасало.
Я заправляю чёрную гипюровую блузу с множеством маленьких, блестящих пуговиц и рукавами-фонариками в серую струящуюся юбку с широким ремешком на талии. Кручусь и подпеваю от души группе «Комбинация», заодно обуваю на свой страх и риск мамины чёрные лодочки на шпильках. Ух в них летать и летать! Ничего, Илонка, ты же не Горемычная, а БЕЛОЗЁРОВА, ты справишься. Шаг, второй, третий…
Наш свадебный салат,
Платье подвенечное,
И этот сервилат
Буду помнить вечно я.
Ты стал теперь крутой,
Никого не слушаешь.
Помнишь ли, милый мой,
Что с тобой мы кушали?
Помнишь ли, милый мой,
Что с тобой мы кушали?
Два кусочека колбаски
У тебя лежали на столе.
Ты рассказывал мне сказки.
Только я не верила тебе.
Эх, два кусочека колбаски
У тебя лежали на столе.
Ты рассказывал мне сказки.
Только я не верила тебе.
— Только я не верила тебе! Ух! Ух! — пою радостно и верчусь, кружусь на шпильках, а юбка летит, летит над моими красивыми коленками, на редкость целыми и здоровыми. Вроде получается, аж гордость распирает.
— Илона? Илона? — кричит из кухни мама, до меня доносится божественный аромат любимого мной борща. — Сделай музыку тише, тебе одноклассник звонит, а ты не слышишь.
Я до сих пор, будто это вчера было, помню, как испугалась, услышав, что мне «одноклассник звонит», и подвернула ногу, упав на ковёр, что смягчил моим коленям и локтям удары.
— Ау, — пищу в телефонную трубку, что мне к уху поднесла мама.
— Что у тебя за шум? Ты в порядке? — сухо, но вполне участливо интересуется Гоша.
— В полном порядке, с метлы упала, — ехидничаю, с обидой рассматривая красные колени и саднящие локти.
— Оптимизм — твоя фишка, я же говорил, — гордо подмечает.
— Ага, Капитан Очевидность, — иронизирую и понимаю, что я на грани, вот-вот начну плакать, тихонько хнычу. Подвёрнутая лодыжка ноет, колени зудят. Впору отказаться от задуманной затеи пойти в кои-то веки на школьную дискотеку. Чего я там забыла? Повелась на присказки Гоши с его эпохальной, гениальной идеей сделать из меня героиню мелодрамы!
— Чего это твой голосок дрожит слезливо? Обидел кто? Макс со своей шпаной? Хочешь, Гришку пришлю на разборки?
— Не надо мне ничего ни от тебя, ни от Гришки, — всхлипываю в голос, не хотела ведь показывать ему слабину, а расклеилась, тоже мне Илона Юрьевна — Илоны Юрьевны не плачут по пустякам и на ровном месте не падают. Так наивно полагала я в юности, не зная, как, спустя годы, став взрослой Илоной Юрьевной, время от времени нет-нет да и буду убиваться по разным мелочам и глобальным вопросам и заливать подушку горючими слезами под какой-нибудь горячительный напиток, испытывая на прочность свою светлую головушку многострадальными мыслями.
— Белозёрова, беру свои слова назад, — пыхтит в трубку одноклассник.
— Какие слова, Казинин? Слушай, отстань ты от меня. — начинаю реветь.
— Это ты пела? — переводит тему Гоша, и я затихаю от неожиданности.
— Когда? Где пела? Ничего я не пела. — вру и краснею от стыда, что он слышал мои песнопения.
— Пела-пела, что я твой голос не узнаю? — усмехается и будто фырчит, как довольный ёж. Илона, ну вот откуда ты знаешь, как фырчат ежи, к тому же довольные?
— А ты меня ну настолько досконально изучил, что узнаешь мой голос среди других?
— Не без оного, Илона, не без оного, — ухмыляется, — давай заканчивай себя жалеть, руки в ноги, ноги в руки и бегом дуй ко мне.
— Опять?! — верещу и реву пуще прежнего. — Я уже взяла ноги в руки.
— В каком смысле? — не понимает Гоша и явно волнуется за меня. Или мне хочется верить, что одноклассник переживает обо мне. Иллюзии, в них сладостно тонуть и плыть, плыть по волнам неги притягательных грёз, подчас несбыточных.
— Во всех! — выкрикиваю навзрыд. — Endец какой-то! И всё, Казинин, слышишь, всё из-за тебя.
— Илона, что за выражения? Ты же девочка.
— Пай-девочка в бантиках, припевочка я, Гошка, — плачу, заходясь икотой, — почти ванилька.
— Припевочка не то слово, — тепло обволакивает меня словами на расстоянии одноклассник, — ты дивно поёшь.
— Да иди ты со своими шутками-прибаутками, — выдыхаю и вдыхаю, пью мелкими глотками воду из стакана, что мне принесла мама, заслышав мою громогласную икоту. Куда мне петь в «Осеннем концерте»? Я ж от волнения заикаю, что не остановить, хоть святых выноси.
— Да честно, Илон.
— Честное пионерское, как же! Небось со своей Галкой потешаетесь надо мной.
— Белозёрова, я, между прочим, один и жду тебя. А тебе, видимо, отлично в компании со слезами и икотой, чем со мной.
— Казинин?! Ты чего мелешь? Я икаю, потому что нервничаю, нервничаю, потому что реву, реву, потому что я на них, а они, да тут ты, и я ух. Ууу! — икаю сильнее и смачно высмаркиваюсь в платок, обливаясь слезами.
— Можно мне для понимания восполнить пробелы слов между междометьями и союзами? Не улавливаю суть твоей мысли. А лучше, девочка-ванилька, приходи ко мне на чай, заодно расскажешь, что у тебя без меня приключилось. Я позвал Марианну, она научит тебя ходить на каблуках. Коли платье ты сама выбирать собралась, то хоть это возьму на себя.
— Поздно, проектный менеджер в модельной индустрии, — я гляжу на своё отражение в зеркале и утопаю в слезах, размазывая под глазами синие тени и мамину «Ленинградскую» тушь. Да, синие тени! Потому что образ искала! А тут эти из «Комбинации»! И тушь, в которую плевать надо! И помада ярко-розовая, ядовитая. Вся такая модная, Илона Белозёрова, блатная, хороводная. Чудо чудное, диво дивное!
— Почему?!
— По кочану и по кочерыжке, Гоша! — я поднимаюсь с ковра дабы перекочевать на кровать, хромаю. — Ой.
— Только не говори, что ты и на каблуках пыталась учиться ходить сама? — охает в догадке Казинин. — Что с ногами? — тревога одноклассника умасливает мою душу и почти залечивает раны на теле.
— С какими? — едва сдерживаюсь, чтобы не заржать в голос, и успокаиваюсь.
— Илона! — сопит негодующе на том конце Гоша. — Что с твоими ногами?
— Кости целы, ноги на месте, — я заливаюсь хохотом и теперь плачу сквозь смех. Так и живём, плача сквозь слёзы. Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно. И оптимизм наше всё! Гип-гип ура!
— Нет, Белозёрова, — вздыхает одноклассник разочарованно, — зачем? Я ж тебе помочь хотел. Что ж ты такая вредная и носишься со своим «я сама, я сама», как курица с яйцом.
— Да, Казинин, — визгливо смеюсь, — такая вот я, неподходящая, чтобы стать объектом твоего проекта.
— Рано списываешь меня со счетов, — бойко утверждает, — я за тебя теперь с двойным рвением возьмусь.
— Ахах, — взрываюсь от смеха, — боюсь, боюсь. Ты рассказывал мне сказки. Только я не верила тебе!
— Смейся, смейся, Илона Юрьевна, — с вызовом бросает, пыхтя, — я собираюсь к тебе. Готовь хлеб с солью.
— Может, тебе и красную ковровую дорожку постелить и спину медком намазать.
— Обойдусь, — бурчит в трубку и сбрасывает звонок.
А я сижу и лыблюсь своему отражению. И жду с нетерпением и воодушевлением одноклассника — своего проектного горе-менеджера.
Как там у поэта?
Любви все возрасты покорны.
Но юным, девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая даёт
И пышный цвет, и сладкий плод...
В душе расцветает весна, несмотря на осеннюю промозглую пору. Сердце наполняется прекрасной, юношеской влюблённостью. И невозможно не верить, что дорога моя будет устлана лепестками роз, полна чудес и исключительно хорошего, а не сомнительных приключений, вечных поисков себя, своего смазанного места под солнцем и забегами на шпильках по кругу.