С чувством глубокой благодарности Федотову А.О. за новые имена современной русской литературы.
Евгений Германович Водолазкин – филолог, специалист по древнерусской литературе, автор книг, высоко оценённых читателями и критиками.
Эти заметки по поводу романа Е.Г. Водолазкина «Лавр»
Буквально уже в первых главах встретилась мысль, которую захотелось выписать: «слово записанное упорядочивает мир». Правда мешало, что это слово (в значении - текст) в романе записано без соблюдения грамматических норм. Но старалась найти этому разумное объяснение, оправдывала своеобразным авторским стилем: в XII – XV веках не существовало даже деления текста на предложения (одна из причин трудностей перевода «Слова о полку Игореве), правда, в берестяных грамотах, найденных в Новгородской области, слова в XV веке разделялись вертикальной чертой.
Объяснить-то - объяснила, но чтение затрудняли такие предложения, как «Он открыл глаза, сказали над Арсением» или «Голоден, отметил Иван. Факт, подтвердила Евдокия. Пусть остается» или «Твою дивизию, в сердцах воскликнул юродивый Фома». Тут ещё есть «спотыкалочки»: не уверена что выражения «твою дивизию», «факт», как и вот такие «доездился, бля», «думает, что я его кинул, вот что херово».- уже существовали в то время…
А когда прочла: «Из-под снега полезла вся лесная неопрятность – прошлогодние листья, потерявшие цвет обрывки тряпок и потускневшие пластиковые (XV век) бутылки», - вообще хотела бросить чтение. Но крепко зацепило. Всегда было интересно, как странствовали в древности, как становились паломниками.
В аннотации к роману читаем: «Герой романа «Лавр» – средневековый врач. Обладая даром исцеления, он тем не менее не может спасти свою возлюбленную и принимает решение пройти земной путь вместо нее. Он выхаживает чумных и раненых, убогих и немощных, и чем больше жертвует собой, тем очевиднее крепнет его дар».
По сути, книга о том, как жизнь человека превращается в житие святого.
Но прежде всего, это роман о верности, о любви длиною в человеческую жизнь. Любовь земная Арсения и Устины рисуется автором нежно, без пошлости, хотя и откровенно. Веришь автору и радуешься тому, что он избежал соблазна скатиться к натурализму в описании интимных сцен.
Правда, без натурализма не обошлось : сцены смерти Устины и их новорожденного сына написаны так, будто писал их человек, имеющий медицинское образование, а часы после смерти наводят ужас не только на самого Арсения, но и на читающего об этом.
Современный читатель полностью погружается в атмосферу средневековья, когда человек был уверен, что жизнь его и смерть были в руках Божьих.
«Каким может быть мое спасение без спасения Устины, бывшей главным счастьем моей жизни и главным страданием? Потому молю Тебя: не отнимай у меня память, в которой надежда Устины. Если же призовешь меня к Себе, будь милостив: суди ее не по делам нашим, а по моей жажде спасти ее. И то немногое доброе, иже аз сотворих, запиши на нее».
Добрый, умный и мудрый, самоотверженный и отчаянно смелый, отказавшийся от собственной личности, Арсений становится вечным молитвенником перед Богом о душах любимой и их родившегося мёртвым сына.
Но возможно ли любовью и жертвой спасти душу человека, пронести память о ней сквозь всю свою жизнь; возможно ли уберечь свою земную оболочку, не стремясь ни к элементарному самосохранению, ни пугаясь препятствий на жизненном пути, ни долгих и дальних странствий? Личность Арсения подкупает самоотверженностью, стремлением творить добро, даже когда весь мир против твоего добра, когда добро и зло сливаются воедино. Но Арсений твёрдо убеждён, жертвуя собой во имя тех, кто нуждается в помощи, он спасает душу любимой.
Или речь идёт не о спасении души Устины, а о наших душах?
Вот финал романа (пунктуация авторская): «Что вы за народ такой, говорит купец Зигфрид. Человек вас исцеляет, посвящает вам всю свою жизнь, вы же его всю жизнь мучаете. А когда он умирает, привязываете ему к ногам веревку и тащите его, и обливаетесь слезами.
Ты в нашей земле уже год и восемь месяцев, отвечает кузнец Аверкий, а так ничего в ней и не понял.
А сами вы ее понимаете? спрашивает Зигфрид.
Мы? Кузнец задумывается и смотрит на Зигфрида. Сами мы ее, конечно, тоже не понимаем».
Сколько веков кануло в Лету, а мы так и не научились понимать и ценить человеческую жизнь. Думать о себе не с точки зрения сиюминутной выгоды, а с мыслью о вечности и своём месте в ней.