Из воспоминаний полковника Николая Игнатьевича Шенига
Грек Чивинис в 1820 году явился в Константинополь к послу нашему барону Строгонову (Григорий Александрович) с желанием вступить в Русскую службу. Прекрасная наружность, вкрадчивое и образованное обращение понравились послу, и он, снабдив его рекомендацией, посоветовал ему ехать в Петербург и вступить в военную службу.
Чивинис последовал его совету и, приехав в столицу, был определен в кирасирский полк Его Величества, квартировавший в Гатчине. Вскоре был он произведен в офицеры, и я познакомился с ним, встречаясь в некоторых домах. В конце 1824-го года, на пути в Петербург из военных поселений, я съехался с ним на станции Померанье и пил чай.
По словам его, он ехал в Москву в 28-мидневный отпуск, для свидания со знакомыми и земляками, и я не предполагал, что поездка его имеет другую цель. Приехав в Москву, он остановился в трактире и, имея несколько рекомендательных писем, познакомился в доме у главнокомандующего (здесь Дмитрий Владимирович Голицын), у графа Кутайсова, у Обольянинова, у коменданта Веревкина (Николай Никитич) и других.
Ловкость и любезность обратили на него внимание московских жителей; он везде был отлично принят и приглашен на все балы и собрания. Между тем он свел знакомство с некоторыми греками и открыл им под секретом, что "имеет тайное поручение от Государя собрать под рукою пожертвования в пользу восстановляющейся Греции" и показал собственноручный рескрипт Императора Александра Павловича.
Земляки его объявили, что, при всей их готовности, они не довольно богаты, чтоб сделать значительное пожертвование и советовали ему обратиться к греку Зосиме, как богатейшему человеку, не имеющему наследников. Чивинис отозвался, что, "зная дряхлость и слабоумие старика, он боится войти с ним в сношения и подвергать обнаружению вверенное ему тайно поручение".
Греки сообщили однако ж об этом Зосиме и возбудили в нем желание сблизиться с человеком, пользующимся таковою доверенностью Монарха.
Зосима был дряхлый старик 80-ти лет, имел в ломбарде около двух миллионов капитала и известен в Европе редким собранием драгоценных вещей, как-то необыкновенной величины и округлости жемчужиной (названной "Перегриной" (потому что она не могла оставаться без движения)), огромным коралловым крестом и другими вещами, которые составляли предмет любопытства путешественников.
Будучи слаб и дряхл, он жил на Никольской, в Греческом монастыре и имел при себе мальчика-грека, которому хотел упрочить будущность. Чивинис знал подробно все эти обстоятельства, и план его был хитро начертан заранее.
Дав пройти нескольким дням, он, в праздничный день приехал в монастырь к обедне и, вынув греческий молитвенник, стал по соседству с Зосимой. По окончании обедни, старик, догадавшись, что это тот человек, с которым он желал свести знакомство, подошел к нему и пригласил на чашку чаю.
После некоторых общих мест, он отозвал Чивиниса в сторону и объявил, что ему известно его поручение, и что он, будучи ревностным патриотом, охотно жертвует 300 тысяч в пользу своих несчастных соотечественников, и тут же вручил ему ломбардные билеты.
Чивинис обещал немедленно довести о сём до сведения Государя, и через несколько дней сам привез полученный на имя Зосимы рескрипт за подписанием Императора, с похвалами его ревности и усердия к делу, в котором Его Величество принимает столь живое участие.
Зосима был в восторге и уговорил Чивиниса, "вместо того, чтоб тратить понапрасну деньги в трактире, переехать к нему", на что, после долгого сопротивления, тот и согласился. Вкравшись в доверенность слабого старика, Чивинис убедил его в необходимости доставить его воспитаннику какое-либо звание и поставил себя в пример, уговорив его отдать его ему для определения в военную службу.
Один день, обедая со своим гостем, Зосима был удивлен приездом адъютанта главнокомандующего, с письмом от Императрицы Марии Фёдоровны, в котором она просит Зосиму доставить ей в Петербург редкое его собрание вещей для показа великой княгине Марии Павловне, находившейся тогда в Петербурге, удостоверяя, что они немедленно будут ему возвращены во всей целости.
Зосима призадумался; но Чивинис сказал ему, что отказать невозможно и что ему о возвращении их опасаться нечего; но что для верности не худо сделать вещам подробную опись и засвидетельствовать её известными в Москве сановниками; что он, будучи коротко знаком с многими, берётся устроить все это дело.
На письмо главнокомандующего Зосима тут же отвечал, "что воля Государыни будет исполнена и чтоб послезавтра было прислано за вещами, которые все будут готовы к отправлению".
Чивинис действительно сделал тотчас подробную опись и поехал к графу Кутайсову, Обольянинову и Веревкину сообщить им счастливое для себя событие, что "земляк его Зосима, будучи без прямых наследников, отдает ему все свое имение и, сделав для сего духовное завещание, по слабости своей и дряхлости, умоляет их завтра приехать к нему на завтрак и быть свидетелями его добровольного и свободного намерения".
Эти господа, полюбив Чивиниса, согласились на его просьбу и в назначенное время собрались у Зосимы, где Чивинис приготовил великолепный завтрак. Вещи разложены были на столе, и при них составленная опись. Гости, в ожидании завтрака, занялись рассматриванием вещей и сличением их с реестром, полагая, что старик разложил свои сокровища, чтоб приятнее занять время, тем более что Зосима почти не говорил по-русски и не знал совершенно русской грамоты.
После завтрака Чивинис подал Зосиме бумагу, во всем схожую форматом с реестром и по-гречески сказал ему, что он должен скрепить её своей подписью; присутствующие засвидетельствовали добровольную подпись и разъехались довольные угощением.
Но на деле вышло, что Зосима подписал не реестр, а духовную, совсем того не воображая. Вещи уложены и на другой день при письме к Императрице вручены под расписку явившегося адъютанта, и делу был конец.
Чивинис, прожив еще несколько дней и видя конец своего отпуска, взял с собой зосиминого питомца, возвратился в полк, женился на воспитаннице гатчинского института и завел экипаж, верховых лошадей, дом и проч., к общему удивлению всех его знакомых.
Вскоре по отъезде Чивиниса, прибыли в Москву два путешествующие англичанина с рекомендацией к главнокомандующему Голицыну, который поручил адъютанту своему Василью Толстому (?), моему старинному товарищу, как знающему хорошо английский язык, показать им все московские достопамятности. Осмотрев все, достойное любопытства, за обедом князь вспомнил о кабинете Зосимы и поручил Толстому осведомиться, когда тот может им показать их.
Зосима удивился и отвечал, что "князь вероятно забыл, что вещей этих до сих пор еще не получено от Императрицы". Князь Голицын со своей стороны удивился этому отзыву и послал полицеймейстера узнать, в чем дело. Зосима рассказал подробности, показал письма Государя и Императрицы, которые, разумеется, были найдены фальшивыми.
Спросили у Кутайсова и других, и те отвечали, что вещи они видели, но что подписывали "духовную", о которой в свою очередь Зосима не знал ни слова.
Все подозрения пали на Чивиниса. Его схватили, посадили в крепость; а флигель-адъютанта Германа послали в Москву разыскать дело в подробности. Все обнаружилось. Из полученных денег Чивинис успел истратить только 80 тысяч; остальные отняты, а духовная уничтожена. Суд приговорил его к лишению всех прав и к ссылке; но по ходатайству Марии Фёдоровны, которая лично знала жену его, Чивинис был выслан за границу.
Вещи Зосимины не достались однако ж и Чивинису: подложный адъютант был лакей его, который, получив ящик, убежал обратно в свое отечество Турцию, и следов его открыть не смогли. Старик Зосима так был растревожен этим происшествием, а еще более, утратой своих редкостей, которые составляли всю его отраду и гордость, что вскоре умер.
Он до конца жизни говаривал, что по счастью лучшие из его сокровищ (жемчужина и крест) не попали в число украденных вещей и хранятся у него; но никому больше их не показывал, и после смерти они нигде были не отысканы (рассказывают, что с тех пор, жемчужину свою, Зосима держал за десною, во рту).
Для исследования этого дела, был послан Государем Александром Павловичем флигель-адъютант Александр Иванович Герман, мой хороший приятель, впоследствии генерал-майор и начальник штаба, умерший в 1829 году в Турции, бывший долго в Берлине военным агентом, от которого я и знаю подробности этого интересного происшествия.