Люди едят пельмени
Им вроде немного надо —
Была бы свежа сметанка
Да был бы лавровый лист.
От дымных горячих тарелок
Никто не отводит взгляда,
Неважно, кто ты — геолог,
Проктолог или турист.
Они в городах не блещут
Манерой аристократов,
Но в чутких столовских залах,
Где шум суеты затих,
Бурчат в ненасытных желудках
Хинкали или дим-самы
И сочные равиоли
Переполняют их.
Люди идут на запах,
Слова их порою грубы.
«Побольше бы положили!» —
С усмешкой они говорят.
Но нежную мякоть манты
Ласкают сухие губы,
И баночки светлого пива
Они в рюкзаках хранят.
Как ни зови пельмени —
Гёдзой или чучварой,
Выштопан на штормовке
Бульона предательский след.
Счастлив, кому знакомо
Щемящее чувство обжорства
Так, что дышать не можешь...
Но штучку ещё бы съел.
Люди едят пельмени
Им вроде немного надо —
Была бы свежа сметанка
Да был бы лавровый лист.
От дымных горячих тарелок
Никто не отводит взгляда,
Неважно, кто ты — геолог,
Проктолог или турист.
Они в городах не блещут
Манерой аристократов,
Но в чутких столовских залах,
Где шум суеты затих,
Бурчат в ненасытных желудках
Хинкали или дим-самы
И сочные равиоли
Переполняют их.
Люди идут на запах,
Слова их порою грубы.
«Побольше бы положили!» —
С усмешкой они говорят.
Но нежную мякоть манты
Ласкают сухие губы,
И баночки светлого пива
Они в рюкзаках хранят.
Как ни зови пельмени —
Гёдзой или чучварой,
Выштопан на штормовке
Бульона предательский след.
Счастлив, кому знакомо
Щемящее чувство обжорства
Так, что дышать не можешь...
Но штучку ещё бы съел.
