(начало книги, предыдущая часть)
Часть 4. «Месье Кафар».
Продолжение - Луцк.
Близко к провалу.
Я быстро окинул взглядом зал - все посетители погребка были полностью увлечены своим ужином, что совсем не удивляло, поскольку готовили здесь отменно, я ужом выскользнул через кухонную дверь и очутился в узком коридоре в полной темноте.
Вокруг витал густой запах свежезасоленной селедки, внезапно откуда-то прошелестела мягкая кошачья поступь и легкий стук коготков по деревянным половицам. Затем глаза понемногу привыкли к темноте и в глубине коридора впереди я разглядел смутные очертания закрытой двери, достав из глубокого кармана фонарик, который у меня всегда с собой, я быстро осмотрел коридор и крадучись двинулся вперед. Из-за плотно закрытой двери до меня донеслись два голоса, говорившие на повышенных тонах, и я мысленно благословил Реба Иосселя за предусмотрительность и установку в комнате микрофона. Рядом с дверью в стену был вмонтирован крошечный динамик, который позволял без помех подслушивать разговоры в гостиной.
Однако, как я ни прижимал ухо к крошечному динамику, все, что я мог расслышать был лишь густой, нечеткий шум. Человек, который говорил в этот момент, был сильно взволнован и этим объяснялась невнятность речи, разобрать что-либо не представлялось возможным. Насколько я мог судить, звучал венский диалект, в котором буквы «Б» звучали как звонкие «П», но произносились довольно обычным образом; поскольку голос звучал еще некоторое время, я смог, наконец, определить его как принадлежащий собственно Францеку Пигулке - моему недавнему собеседнику.
Затем микрофон зарегистрировал влажный, плюющийся звук, и зазвучали правильные, смертельно-холодные тона, которые, как я узнал несколько позже, принадлежали лейтенанту Ромуальду Киприану фон Варвицу цу Шлоссу, знаменитому австрийскому пилоту, командовавшему бомбардировочной эскадрильей «Y. B. 749» . Резко контрастируя с возбужденной торопливой болтливостью Пигулки лейтенант фон Варвиц цу Шлосс был краток и очень точен, и я отчетливо слышал каждое произнесенное им слово.
Отныне, заявил лейтенант, графа де Бопьер-Жерара следует называть только «Месье Кафар». Затем Варвиц цу Шлосс подчеркнул крайнюю важность сохранения безупречной репутации указанной персоны, поскольку его миссия в Луцк жизненно важна для интересов Двуединой монархии. Пигулка опять что-то быстро произнес, хотя и более мягко и значительно разборчивее. На этот раз я смог частично расслышать его заверения в том, что его работа целиком патриотическая, и он имеет право на вознаграждение в триста марок за оказанные услуги. После короткого торга австриец уладил этот вопрос, заметив, что деньги будут выплачены, как только Пигулка установит контакт с французским графом, но не раньше.
В этот момент я почувствовал, что пора уходить, так как в любой момент дверь может раскрыться и я окажусь лицом к лицу с австрийским офицером, а этого допустить никак нельзя. В случае моего обнаружения, положение мое в германской разведке стало бы крайне неустойчивым. Более того, надменный и подозрительный австриец питал особое предубеждение против двойных агентов, о чем я знал из ядовитого прозвища, которое он дал своему последнему начальнику полковнику Мясоедову из отдельного корпуса Пограничной стражи.
Тем не менее, теперь я чувствовал себя вполне удовлетворенным тем немногим, что мне удалось подслушать. За ничтожную сумму в двадцать рублей я располагал определенными осязаемыми разведывательными фактами, и уже, казалось, видел свет в конце туннеля.
Но мое удовольствие от проделанной работы было недолгим, и я вернулся в прозаическую реальность.
Дело в том, что в городе был объявлен комендантский час для гражданского населения и для временных клерков, типа меня. Возвращаясь из гостеприимного погребка Реба Иосселя я столкнулся с адъютантом генерала Брусилова, увы, но я в этот момент был нарушителем комендантского часа, и эта встреча могла для меня иметь весьма неприятные последствия. Адъютант не мог просто оставить меня на улице и пригласил пойти за ним в канцелярию.
Проклиная себя такую ошибку и за возможно серьезное развитие событий, я последовал за кипящим от злости адъютантом и с некоторой тревогой ждал за своим столом, пока тот звонил в соседней комнате по телефону.
Затем мой взгляд упал на письменный стол генерала Брусилова, и мне пришло в голову воспользоваться возможностью быстро просмотреть его содержимое. Мой осмотр, однако, не продлился слишком долго. После фотографии молодой светской дебютантки в униформе медсестры, сидевшей на грузовике с изрешеченным пулями брезентовым кузовом, следующее, что я увидел, была шифрованная телеграмма, лежавшая отдельно в углу на столе. Для меня было совсем несложно расшифровать это сообщение в уме.
Депеша пришла от начальника Санкт-Петербургской охранки полковника Комиссарова, и гласила, что недавно было установлено следующее: «полковник Николай Мусин, временный секретарь» и «рядовой Абраам Рахулка Портной, германский шпион», являлись одним и тем же лицом. Полковник Комиссаров, однако, почтительно просил не предпринимать никаких попыток ареста, чтобы не спугнуть шпиона до прибытия его собственных людей. В моей голове понеслись мысли, что я могу предпринять в такой ситуации.
В довершение моей стычки с адъютантом телеграмма, несомненно, бросала меня «из огня да в полымя». Но, с другой стороны, если бы не случайная встреча на улице с адъютантом мне не удалось бы первым расшифровывать телеграмму и узнать ее роковое содержание до тех пор, пока не стало бы слишком поздно. Как бы то ни было, худшее, с чем мне пришлось столкнуться - это увольнение с должности клерка. Не очень приятное обстоятельство, но не мешающее мне выполнить свою миссию до конца. Именно с такими мыслями я получил свои документы из рук адъютанта вместе с приказом покинуть Луцк в течение суток. Предполагалось, что в противном случае я буду немедленно арестован.
Выходя из штаб-квартиры, я перебирал в уме и различные планы относительно того, что я могу предпринять в самое ближайшее время. Самым простым и естественным было бы раскрыть свою настоящую личность генералу Брусилову и попросить его связаться с седьмым управлением Генерального штаба в Санкт-Петербурге, но это простое решение в моем положении двойного агента, представлялось совершенно невозможным. У такого агента, как я секретность была самым главным условием, и все возникшие проблемы, оставались моим личным делом. Опять же, имеющиеся конфликты в настоящем всегда казались мне тёплым дыханием жизни, а их решение доставляло удовлетворение.
В конце концов решение было принято и я на глазах многих, теперь уже бывших, сослуживцев, сел в военный поезд, идущий в Москву, но на первой же остановке вышел из него через окно туалета, и незамеченным вернулся обратно в город.
В густом мраке ночи я осторожно шел вдоль Кроулевской улицы, зная, что могу найти приют у польского садика - ученого раввина по имени Реб Вигдор Чипляк, который, в свободное от резнья кур для членов своей паствы, работал на русский Генеральный штаб. Со стороны властей было бы крайне неразумно устраивать облаву в доме такого полезного Реба Вигдора. Кроме того, он дополнительно практиковал представление «военных вдовушек» штабным офицерам, и неожиданный рейд со стороны полиции, вероятно, мог привести к более чем неприятным последствиям для многих. Поэтому я и рассудил, что укрыться в доме Реба Вигдора я смогу без серьезного риска.
Продолжение следует
