«Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города…» Так полагал я начать эту статью, но вовремя вспомнил, что это уже было напечатано задолго до моего появления на свет, поэтому пишу иначе. Я прилетел в Минеральные Воды, в аэропорт имени Михаила Юрьевича Лермонтова 13 апреля сего года, в этот же день заселился в санаторий «Тарханы» в Пятигорске и сразу же отправился вверх на гору Машук. Только что закончился дождь, и воздух был чист и свеж, как поцелуй ребёнка. Я, жалкий плагиатор, только что укравший вторую часть предыдущего предложения у великого русского поэта, энергично поднимался по улице его имени, озираясь по сторонам то на заброшенные здания слева, то на открывающуюся перспективу справа. Дома слева, вероятно, когда-то были фешенебельными особнячками, но теперь их развалины прятались за высоким забором. Перспектива справа обманчиво обещала превратиться в морскую гладь.
Причина, побудившая меня взбираться на гору, была далека от литературных, исторических или географических исследований. Я всего лишь хотел изучить предполагаемую вероятность забегания ранним утром на расстояние два с половиной километра от санатория «Тарханы» до санатория «имени Кирова», возвращения вниз и повторения этого скромного подвига ещё раз. Один час двадцать минут в течение двух недель.
На одном из виражей я задержался. Моё внимание привлекла скульптура, перед которой уже стояли несколько женщин. Я подошёл ближе. Бронзовый офицер с трубкой в руке сидел на камне и задумчиво глядел сквозь стоящих перед ним женщин на Пятигорск, казавшийся игрушечным с горы, над которым вдали, на фоне бледно-жёлтого неба слева направо тянулась голубая, зубчатая кромка кавказского хребта, оканчиваясь двугорбым Эльбрусом, покрытым белым снежным покрывалом. Картина, которую каждый может наблюдать с этого места в хорошую погоду. Я сразу же вообразил, что ветер будет иногда усыпать письменный стол в моём номере белыми лепестками цветущих черешен, а во время грозы облака будут спускаться до моего окна. Плагиатор. Черешни у меня под окнами не было, да она и не цвела. Письменный стол в моём номере отсутствовал, да ему бы и не нашлось места.
Оглядев скульптуру, я не удержался и сказал вслух:
- Максим Максимович.
- Горький, - поддержала меня одна из женщин.
- В молодости, - поправила подругу вторая.
- Не похож, - резюмировала третья.
Я не стал с ними спорить и, перейдя через дорожку терренкура, обнаружил ещё две скульптуры – Печорина и Мери, идущих навстречу друг другу. Так же как и первая скульптура, они тоже не были удостоены названием, но узнавались сразу.
Днём позже, чуть дальше от первых скульптур, внизу от радонового источника обнаружилась бронзовая Бэла, сидящая на коврике. Я подумал, что неплохо было бы обнаружить и Грушницкого, стоящего спиной к обрыву. Однако Грушницкого мне найти не удалось. Вероятно, уже упал вниз, в то время как образы действующих лиц романа «Герой нашего времени» всплыли со дна моей памяти вверх и с тех пор неотступно преследовали меня на протяжении всего отпуска.
Пришлось перечитывать роман снова. Особенно главу «Княжна Мери». Прежде, чем начать чтение, я попытался обобщить свои детские воспоминания об этом произведении. Вот, что у меня получилось:
В Пятигорске на водах встречаются два однополчанина – Печорин и Грушницкий. Меж ними проходит княжна Мери. Симпатичная. Слово «симпатичная» я настукиваю на клавиатуре как-то нерешительно. Сначала княжна отвечает лёгкой взаимностью Грушницкому. Грушницкий – глупец и болтун. Печорин – отчаянный храбрец и насмешливый умник. Последний добивается любви княжны. Вдруг какая-то замужняя Вера начинает мутить чистый поток моих непорочных впечатлений. Зачем она? Вглядываюсь в прошлое – не разглядеть этой женщины. Возникает фигура пехотного капитана. Интриги. Печорина пытаются поймать в ночи у дома Веры. Дуэль. Заговор против Печорина. Но он же – умница. Какой-то хромой карлик перезаряжает пистолет. «Грушницкий, откажитесь от клеветы – я всё прощу». Выстрел. Грушницкий убит, Печорин прыгает на коня и куда-то скачет. Конь падает, Печорин плачет. Ей богу, не хотел в рифму. Вывод: если бы Печорин родился при советской власти, он бы направил свои силы на построение коммунизма, а не убивал бы сослуживца из-за какой-то княжны, которую всё равно не любил.
Все эти воспоминания представляют собой мешанину из строк романа, кадров различных версий кинофильмов. Особенно, последнего сериала, виденного мной уже в зрелом возрасте, где Печорина сыграл актёр Петренко, внешне на него не похожий, а Грушницкого – актер Колокольников, тоже внешне не похожий на беднягу юнкера. Я попробовал представить Петренко-Печорина блондином, а Колокольникова-Грушницкого смуглым брюнетом и не таким глупым, и у меня вдруг получилось, что герой Колокольникова душит насмерть героя Петренко прямо за столом в трактире, после кражи кошелька. Сцена, которой в романе не было.
Впрочем, актёры получили свои гонорары и разошлись по другим съёмочным площадкам, а Печорин до сих пор метится в Грушницкого, стоящего на краю скалы и будет метиться, и стрелять до тех пор, пока существуют книги и воображение. Я же, читаю книгу вновь и открываю для себя совершенно иных героев.
Чтобы добраться до главы о княжне Мери, мне пришлось вновь увидеть кавказские горы и крепость за Тереком, где впервые на страницах романа появился Печорин. Тоненький, беленький, в новеньком мундире. Так описал его Максим Максимович, рассказывая свою историю. Гений Лермонтова закрутил интригу так, что сначала я узнаю о Печорине от неизвестного рассказчика, который услышал рассказ Максима Максимовича, потом этот рассказчик уже видит Печорина сам, а уж потом приводит строчки из его журнала, где описаны события, происходившие до появления героя в крепости. Но если отлистать страницы прозы Лермонтова назад в хронологическом порядке, то Григория Александровича Печорина можно встретить в романе «Княгиня Лиговская» в 1833 году, 21 декабря в 4 часа пополудни на Вознесенской улице. Он, как настоящий «мажор» века нынешнего, мчится в санях, нарушая правила дорожного движения. Зловеще скрипит снег под полозьями, гнедой рысак выпускает клубы пара из ноздрей, широкоплечий кучер с окладистой бородой кричит: «Берегись! Поди!...» Беречься поздно – лошадь сильным порывом сбивает беднягу прохожего, оказавшегося молодым чиновником. Не насмерть. Жив. Поднимается. Фамилия его Красинский. Живёт в стеснённых обстоятельствах со старушкой матерью в убогой квартирке. А сани тем временем останавливаются на Фонтанке перед богатым подъездом. Из них выходит юный офицер в шинели и в шапке с белым султаном. Кавалерист, должно быть. Таков 23-летний Печорин, которого родные зовут Жорж. Кроме мажорских замашек Григорий Александрович примечателен наличием богатой матери и восторгом несовершеннолетней сестры.
Роман, увы, не был закончен, и при жизни автора не издавался. Атмосфера отчаянной бедности тяжёлым низким ветром перекочевала в романы Достоевского, а богатство, подросток-сестричка и богатая маман, ставшая бабушкой достались Зинаиде Гиппиус, которая поместила их в «Чёртову куклу». Мне же остался журнал Печорина, без матери, сестры, но с княжной и княгиней Лиговскими, распутной женщиной по имени Вера и, разумеется, богатством, - куда же Печорину без него. Ведь трудно вообразить Григория Александровича, штопающем себе последние носки, вместо скачек на лошади в черкесском костюме.
Итак, «Княгиня Лиговская» уже под спудом прочитанных страниц, Бэлу недавно застрелил Казбич, Максим Максимович удручённо курит трубку, обиженный отказом своего бывшего подчинённого отметить неожиданную встречу во время дружеской посиделки с вином и зажаренными фазанами, а неназванный рассказчик (не Лермонтов) уже листает нетерпеливыми пальцами страницы журнала Печорина, а узнав о его смерти в Персии, радуется, собираясь их опубликовать. Так как сам автор журнала себя описывать не может, мы с рассказчиком взяли эту ответственность на себя:
«Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев».
Что и говорить – странный господин. Но – поэт. Описание Пятигорска и окрестностей всего лишь одним абзацем переносят меня, в то место, где ещё нет рекламных вывесок на английском языке, нет асфальта, автомобилей, высотных домов, выхлопных газов и на кладбище Пятигорского некрополя ещё нет могилы на первоначальном месте захоронения молодого офицера, застреленного на дуэли между горами Машук и Бештау во время ужасной бури.
На площадке близ Елизаветинского источника (там сейчас галерея, в которой кафе) встречаются главные действующие лица трагического треугольника. В этом эпизоде стоит отметить, что со здоровьем у автора журнала не очень, он останавливается, чтобы перевести дух.
Сначала Печорин слышит знакомый голос:
« - Печорин! Давно ли здесь»?
Это Грушницкий. Они познакомились в действующем отряде.
Григорий Александрович тут же выплёскивает на страницы журнала насмешливые строки о своём старом приятеле, остро приправленные желчью. И вот тут я, доверчивый читатель начинаю подозревать Печорина в необъективности. Особенно принимая во внимание его похождения, ранее описанные, но ещё не случившиеся к моменту роковой встречи двух однополчан. Пурга повествования кружит голову, - события уже произошли в воображении читателя, но ещё не наступили в то время, когда пишутся строчки журнала. Так и хочется предупредить Грушницкого, что бы вёл себя осторожнее. Куда там, - мальчишка юнкер, раненый в ногу в бою и награждённый солдатским крестом искренне рад встрече с сослуживцем.
Печорин же весьма нелестно отзывается о героическом юнкере. Он даже не называет его имени. Грушницкий – и баста. Примеру своего героя следует и сам Лермонтов. Все персонажи, кроме Печорина и княжны Мери, в романе обязательно имеют какой-нибудь изъян. У Грушницкого, как я уже упомянул выше, нет имени. У Максима Максимовича нет фамилии. У доктора Вернера нет имени. У рассказчика в «Бэле» и «Максиме Максимовиче» вообще нет ни имени, ни фамилии, - одно лишь гордое «Я». У Веры нет фамилии. У её мужа, Семёна Васильевича, фамилия обозначена лишь одинокой и от этого оскорбительной буквой «Г». У княгини Лиговской нет имени. А у драгунского капитана (которого я с детства запомнил почему-то пехотным) нет ни имени, ни фамилии. Возможно, тень модного тогда Байрона упала на автора, не давая представить персонажей без какого-нибудь недостатка. К тому же трое из них хромают. Грушницкий ранен в ногу и ходит с костылём. Автору приходится вылечить его, чтобы смог забраться на скалу к месту дуэли. Вернер – хромой с рождения, потому что одна нога короче другой. Семён Васильевич, мало того что «Г», так ещё и хромает. Ревматизм.
Однако возвращаюсь к незаслуженно забытому мной Грушицкому. Он – герой. Я перебиваю автора дневника и начинаю оценивать достоинства этого персонажа. Молодой человек, двадцати одного года, отправляется на войну на Кавказ юнкером и, получив ранение пулей в ногу, зарабатывает солдатский крест. Герой? Герой! Но не для Печорина, который посвятил своему однополчанину не один абзац в журнале. Поглядеть бы на его ленивый почерк, украшенный небрежными завитушками и каплями гадючьего яда. Солдатский крест – крестик. Говорит скоро и вычурно. В душе – ни на грош поэзии. Эпиграммы часто забавны, но, словом никого не убьёт. Это недостаток или достоинство? Его цель – сделаться героем романа. А кто не хочет в двадцать лет стать героем романа? Есть немного привлекательных черт в образе: хорошо сложен, смугл и черноволос. И вот ещё забавное замечание: зажмурив глаза, машет шашкой в бою, но слывёт храбрецом.
Зажмурив, а не закрыв.
«Это что-то не русская храбрость!...»
А какая это храбрость? Какая отважная строка! Могут ли сейчас потомки Печорина смело написать в журнале, что есть русская храбрость, а есть все остальные?
Снова тень Байрона лежит на страницах книги:
«Я слышу звон металла и копыт
И крики битвы в зареве багряном,
То ваша кровь чужую сталь поит,
То ваши братья сражены тираном.
Грохочут залпы на высотах гор,
И нет конца увечиям и ранам.
Летит на тризну Смерть во весь опор,
И ярый бог войны приветствует раздор».
Нигде об этом не написано, но я улавливаю в строчках презрение к войне. Никакого ура-патриотизма. Война идёт где-то за декорациями из горных хребтов, голубого неба и чистейшего воздуха, а здесь в Пятигорске, раненые офицеры лечатся, пьют воду, вино, играют в карты и волочатся за женщинами. Никто не скрипит зубами от ненависти к врагу и не просится на фронт. Это называется – «водяное общество».
Вот и женщины. Княгиня Лиговская с дочерью, которую зовёт на английский манер: Мери. Опять Байрон:
«Твоей красы здесь отблеск смутный –
Хотя художник мастер был –
Из сердца гонит страх минутный,
Велит, чтоб верил я и жил».
Читал ли Грушницкий это послание к Мэри? Беру на себя смелость предположить, что если Лермонтов читал, то и Грушницкий – тоже.
Печорин описывает девушку в прозе:
«В эту минуту прошли к колодцу мимо нас две дамы: одна пожилая, другая молоденькая, стройная. Их лиц за шляпками я не разглядел, но они одеты были по строгим правилам лучшего вкуса: ничего лишнего! На второй было закрытое платье gris de perles, легкая шелковая косынка вилась вокруг ее гибкой шеи. Ботинки couleur puce стягивали у щиколотки ее сухощавую ножку так мило, что даже не посвященный в таинства красоты непременно бы ахнул, хотя от удивления. Ее легкая, но благородная походка имела в себе что-то девственное, ускользающее от определения, но понятное взору. Когда она прошла мимо нас, от нее повеяло тем неизъяснимым ароматом, которым дышит иногда записка милой женщины». Платье – серо-жемчужного цвета, а ботинки - красно-бурые.
В эту минуту Печорин схож с Лермонтовым прозаиком, а Грушницкий, увы, красноречием не отличается. Он же ещё мальчик. У него все впереди.
Сэр Генри Уоттон ещё не появился на свет из-под пера Оскара Уайльда, а условные друзья уже пытаются вести диалог в его стиле, но на французском языке:
« - Милый мой, я ненавижу людей, чтобы их не презирать, потому что иначе жизнь была бы слишком отвратительным фарсом.
- Mon cher, – отвечал я ему, стараясь подделаться под его тон, - я презираю женщин, чтобы не любить их, потому что иначе жизнь была бы слишком нелепой мелодрамой».
Грушницкий очарован княжной, а Печорин размышляет о том, что столкнётся с однополчанином на узкой дороге и одному из них несдобровать. Странно, что глава называется «Княжна Мери», о которой так мало сказано. Я бы назвал её «Бедный Грушницкий». Ему автор уделил гораздо больше внимания. Вот юнкер в солдатской шинели роняет у колодца свой стакан и не может его поднять. Раненая нога мешает. В это время московская княжна (это была, конечно, Мери) птичкой подлетает к бедняге и поднимает стакан. Коварный Печорин наблюдает эту сцену никем не замеченный.
Вот она завязка, не для романа, но для прочной и долгой семейной жизни. Роман возникнет, когда неосмотрительную княжну, одиноко прогуливающуюся у колодца, похитит чеченец по имени Казбич и, перекинув через седло, помчит на своём Карагёзе в горы. Бедный Грушницкий снова уронит свой стакан и бросит вслед похитителю безобидный костыль, а смельчак Печорин спасёт княжну Мери, заставив её выбирать между двумя достойными соперниками.
Приврал немного. Фантазия у Лермонтова куда богаче, но на описание московской княжны он довольно-таки скуп. Что я о ней узнал? Немного. Длинные ресницы (Печорин сообщил), читала Байрона по-английски и знает алгебру (рассказал по секрету доктор Вернер). Этот доктор, – очередная тень великого лорда, подарен Лермонтовым Печорину для досужей болтовни в стиле сэра Генри Уоттона, а мне – для того чтобы разочароваться в княжне. Она, видите ли, думает, что Грушницкий разжалован в солдаты за дуэль. Простой солдатский крест за неизвестный воинский подвиг её не интересует. Преступление – вот магнит любопытства княжны, поэтому убийца-дуэлянт, незаконно застреливший ранним утром невезучего оппонента, гораздо привлекательнее убийцы-солдата, на совершенно законных основаниях в честном бою изрубившего сабельными ударами в труху парочку неприятельских кавалеристов вместе с лошадьми.
Общение княжны и Грушницкого становится более тесным. К 16-му мая он уже два раза говорил с княжной, но в дом не напрашивается, ждёт присвоения офицерского звания. Ох, уж эти эполеты! Печорин завидует счастливому сопернику. Сам признался в журнале. Зависть, приправленная скукой, вынуждает его начать свою игру за сердце глупой девочки. Что бы ещё больше развлечь Печорина и читателя, Лермонтов подбрасывает на страницы Веру, бывшую возлюбленную Григория Александровича. Вера прибыла на Кавказ не одна. С ней родинка, второй муж, затаённая страсть и неизлечимая болезнь. Куда делся первый – неизвестно. Она обманывала с Печориным прежнего, будет обманывать и нынешнего. Любовный треугольник превращается в пятиугольник.
Грушницкий влюбляется в княжну. Безуспешно. Он начинает ей надоедать. Печорин, опытный чёрт, делает всё, чтобы княжна влюбилась в него, изображая равнодушие. Ему это даётся легко. Попробовал бы он влюбить в себя княжну с отрубленным в бою кончиком носа, дурным запахом изо рта и сильной асимметрией глаз. Пока Грушницкий тяжело вздыхает и закатывает глаза, мучаясь косноязычием, его визави защищает княжну от пьяного маргинала на балу, танцует с ней мазурку, обнимает за талию во время конной прогулки и целует в щеку. Этот поцелуй – последняя победная точка в романе Мери и Печорина. Но прежде:
«– Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, – тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Многим все вообще эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение: если моя выходка вам кажется смешна – пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало.
В эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль меня! Сострадание – чувство, которому покоряются так легко все женщины, впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеянна, ни с кем не кокетничала, – а это великий признак!»
Кто после этого монолога усомнится в том, что герой того времени продолжает оставаться героем на все времена вместе со своим автором. Лучше так: АВТОРОМ!
Как заведено в те годы, летом всё «водяное общество» переезжает в Кисловодск. Вера с мужем переезжают в большой дом, в мезонин. Внизу – княгиня Лиговская с дочерью. Печорин селится неподалёку. Хорошенькая расстановка фигур к окончанию главы! Отправленный в отставку княжной Грушницкий сходится с драгунским капитаном и буянит с горя в местных кабаках. Кто бы не буянил. Княжна, такая хорошенькая, с маленькой ножкой и бархатными глазами равнодушна к бедному юнкеру, только что получившему офицерский чин.
12-ое июня. В этот день случается тот самый победный поцелуй. Княжна почти в обмороке и думает, что влюблена. И даже признаётся в этом Печорину. Григорий Александрович молчит сутки, а поутру, жёлтый как померанец выносит приговор:
- Я вас не люблю.
Вы хотели бретёра и негодяя? Получите. Ничему вас Байрон не научил.
У Мери истерика.
Близится развязка. Моё воображение требует каскадёров для последующих сцен. Пользуясь отъездом мужа Веры в Пятигорск, Печорин навещает любовницу. Ночь. Я, краснея предполагаю, что настоящие строки из журнала Печорина старательно вымараны автором или цензором.
«Её сердце сильно билось, руки был холодны, как лёд».
И вот уже Григорий Александрович, насладившись порочной страстью с Верой, связав две шали, спускается вниз, с верхнего балкона на нижний, но сразу спать не идёт, задерживается у окна, за которым юная княжна сидит на постели. Сцена вполне невинная: Мери в чепчике и платке, маленькие ножки спрятаны в ночные персидские туфли. Читает книгу. Гордый Печорин пишет так, будто княжна думает о нём. Прямо он об этом не говорит, но умному читателя должно быть и так всё понятно. Мне же кажется, что она просто заучивает наизусть очередное стихотворение Байрона.
Мысленный спор между мной и умным читателем нарушают Грушницкий с драгунским капитаном. Самая эффектная сцена в этой главе. Жаль, ночь, темно и ничего не видно.
« В эту минуту кто-то шевельнулся за кустом. Я спрыгнул с балкона на дёрн. Невидимая рука схватила меня за плечо.
– Ага! – сказал грубый голос, – попался!.. будешь у меня к княжнам ходить ночью!..
– Держи его крепче! – закричал другой, выскочивший из-за угла».
Далее Печорин утверждает, что стукнул Драгунского капитана кулаком по голове и тот упал. Пьяный Грушницкий потерялся в ночи. Хотя, рискну предположить, что он в этот момент, выскочив из-за угла, увидел свет в окне и тоже решил подсмотреть за княжной.
Наступает 16-ое июня. Грушницкий, подстрекаемый драгунским капитаном, прилюдно обвиняет Печорина в том, что он ночью посещал княжну Мери. Снова Лермонтов демонстрирует свою парадоксальность во всей красе. Грушницкий лжёт – он же не видел Печорина. Так думает доверчивый читатель и сам Печорин. Последнему трудно доверять, он ведь не может знать, следили за ним Грушницкий с драгунским капитаном или нет. Ведь пробегал же мимо Печорина в тот момент, когда он проходил мимо окон княжны, человек, завёрнутый в шинель. А если случайно увидели и узнали ночного гостя перед светящимся балконом княжны? Тогда Грушницкий не лжёт. Бедный мальчик. Холодный циник и негодяй Печорин вызывает бывшего друга на дуэль.
«Грушницкий выстрелил…Пробили.
Часы урочные: Поэт
Роняет молча пистолет,…»
Плагиатор. Это я о себе. Украл у Пушкина, а он ни Печорина ни Грушницкого не знал, хотя был, говорят ещё тот дуэлянт. На самом деле всё было по-другому.
Негодяй драгунский капитан (секундант Грушницкого) предлагает ему не заряжать пистолеты для дуэли. Молодой офицер под влиянием старшего собутыльника малодушно соглашается. Однако за Печорина сам автор романа, который создаёт условия для того, чтобы Григорий Александрович узнал о заговоре. Условия простые – прослушка! Сначала Печорин сам случайно подслушивает беседу заговорщиков, потом доктор Вернер (секундант Печорина) ещё раз подслушивает разговор, в котором условия дуэли меняются: предложено не заряжать только один пистолет: Печорина.
Дуэль.
«Не помню утра более глубокого и свежего!...».
Пока Печорин спал, сам Лермонтов написал за него этот абзац.
Противники стреляются на вершине отвесной скалы. На шести шагах. Бросают жребий. Решётка. Грушницкий стреляет первым.
- Не могу, - говорит он.
Все-таки юноша этот - не убийца.
- Трус! – кричит драгунский капитан.
Подлый подстрекатель.
Грушницкий стреляет и легко ранит Печорина. Теперь его очередь.
« - Доктор, эти господа, вероятно, второпях, забыли положить пулю в мой пистолет: прошу вас зарядить его снова, - и, хорошенько!».
Небольшая перепалка. Грушницкий обречён, но глаз не закрывает:
« Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.
- Стреляйте! – отвечал он, - я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьёте, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоём нет места…».
Печорин стреляет.
Как тут не процитировать стихи Лермонтова, хоть они и написаны не о человеке:
«Но с торжествующим врагом
Он встретил смерть лицом к лицу,
Как в битве следует бойцу!..»
Вернувшись домой, Печорин получает письмо от Веры, в котором она сообщает, что рассказала обо всём мужу, который оскорбил её ужасным словом и собрался увезти. Обезумевший любовник прыгает на коня и мчится следом. Зачем? Чтобы увидеть возлюбленную хотя бы ещё минуту, пожать ей руку. Загоняет коня до смерти за пять вёрст до Ессентуков.
Конец. Нет, не конец. Слухи о дуэли, видимо, дошли до начальства, и Печорина высылают в крепость N, где он не сможет отличиться в снайперской меткости и застрелить Казбича. Бедный Грушницкий стал единственным человеком, которого убил Печорин. Перед отъездом Григорий Александрович заходит к Мери, чтобы вынудить у бедной девушки проклятье:
« - Я вас ненавижу…».
Глаза её чудесно сверкают! Как у Грушницкого перед смертью.