- Ничего… Тебе идет…. Всегда знал, что таким хрупким блондинкам к лицу черное и строгое. И вкус у тебя есть. Повернись.
Аленка не знала как себя вести. Она стояла посреди идеально вылизанной детской, судорожно сцепив на груди руки, а перед ней сидел Мирон. Детский табурет казался игрушечным под его сильным, долговязым телом, острые, и одновременно мощные колени торчали чудно и беспомощно, и было ощущение, что он чудом удерживается от того, чтобы опереться длинными, немного костлявыми кистями об сверкающий, налаченный деревянный пол. Эта форма - узкая юбка чуть ниже колен, белоснежная блузка с кружевным небольшим воротничком и широкий, вернее свободный пиджак с широким вырезом, больше похожий на жакет была ей непривычна, стесняла, и выполняла роль ошейника - строгого, как у балованной собаки. Аленка в этом доме так себя и чувствовала - вроде ее посадили на цепь, сунули миску с вкусными костями и запретили подавать голос. Она послушалась, повернулась к Мирону боком, покраснев до слез, он встал, сделал шаг вперед, но от дальнейших действий Аленку спасло то, что дверь открылась и широкая, как шифоньер дама в шляпке ввезла кресло, на котором, свернувшись, как потерянный котенок сидел Миша. Мирон сразу подобрался, было ощущение, что его протянули хлыстом по спине, отвернулся от Аленки, одним рывком оказался около сына. И на его лице промелькнула такая гамма чувств - от любви до растерянности, что Аленке даже стало его жаль.
- Любовь Митрофановна, вы свободны до вечера. Вам же показали вашу комнату - она прямо напротив детской. Спасибо.
Мирон смотрел на даму раздраженно, видно было, что она его правильный выбор, но при всем при том она вызывает у него двойственные чувства, в которых он еще не разобрался. Но дама чувствовала себя очень уверенно, она глянула на Аленку круглыми безресничными буркалками, подмигнула,вроде, а потом по-королевски обратилась к Мирону.
- Вы, Мирон Ильич, сообщите дневной няне, что температуру мальчику надо мерять пару дней почаще. Что-то мне не нравится его состояние, последить необходимо. И повару скажите, что бы повременил с фруктами - овощное пюре и кашки, это лучшая пища для адаптации. До вечера, милочка.
Это дама уже сказала Аленке, и ей показалось, что она снова подмигнула, как будто хотела сообщить какую-то тайну.
- Алена! Ну иди. Что ты там стоишь?
Голосок Мишеньки прозвучал, как треснутый колокольчик, но звук был таким неожиданным, что все вздрогнули. Мальчик редко разговаривал, чаще объяснялся жестами, за все это время Аленка слышала его голосок всего несколько раз, а тут… Она бросилась к мальчику, встала перед его креслом на колени, взяла ледяные ручки в свои ладони, поднесла их к губам.
- Тише… тише, маленький. Я с тобой. У меня есть мячик, будем с тобой играть.
Мишенька сжал пальцы Аленки своей слабенькой ладошкой, но улыбнулся, расслабился.
- И рисовать?
Аленка чмокнула мальчика в щеку, с трудом подняла его на руки, но опустила - больно тяжелый
- И рисовать. И песенку тебе спою - помнишь ту - про зайчика. И сыграю. А пока пойдем, надо выпить молока с медом и немного отдохнуть…
…
- Лягуш… Как же мы жить так с тобой будем? Ты там с чужим дитем целый день, я тут… Тебя десять минут нет, а я уже, как на том свете… Места себе не нахожу.
Аленка налила Проклу в кружку чая, плеснула молока, подсыпала сахарку - теперь у них ни в чем проблем не было, всем снабжали по полной, но это и пугало немного. Что будет, когда ребенка заберут из поселения, как они будут жить? Прокл уже, конечно, оклемался немного, вовсю шуровал по хозяйству, но на промысел его пока не брали, сил мало было. А промысел здесь был основным источником дохода, мужики, которые работали в загонах и на выделке ни в чем не нуждались, остальные перебивались, как могли.
- Все наладится, Проша. еще с пару недель, ты на работу сможешь выходить, а там и я в цех пойду, проживем. Ну что ты… А Мишенька… Больное дитя, жаль его, не надо на него сердца держать. Да и увезут его скоро, Люба сказала до осени вряд ли, слабеет он.
Прокл вздохнул, допил чай, крошки от пряника кинул в рот прямо из блюдечка, глянул на Аленку ласково… И такая вдруг нега разлилась по ее телу, что окатило горячим, да так, что кровь бросилась в голову, она покраснела, застеснялась. А Прокл понял… Он отвел ее руки от лица, одним рывком поднял на руки, прижал к себе. А потом ночь, которая была уже не серой, которая стала настоящей, непроглядной, темной, как вороново крыло, заглядывала в их окно, и от того, что она видела, ее чернота вспыхивала пламенем.
…
- Завтра Мишу везем в сосны. Устроим там что-то вроде пикника, запряжем лошадь, разожжем костер. Ему это полезно, попробуем хоть немного его адаптировать, сам посажу его на кобылу. Поедешь ты, Яшка, Люба, все, короче. И мужик твой поедет, рабочая сила нужна. Подъем в пять, в полшестого выезд. И…
У Мирона было злое лицо. И от этого выражения оно становилось каким-то крысиным, почти неузнаваемым. Аленку это выражение пугало, от него исходили токи опасные и неуправляемые.
- Вероника сбежала, знаешь? Еще этого мне не хватало - бабьих поганых юбочных войн. Так что ты держи ухо востро, завтра приедут мои волчары, найдут, конечно, эту дуру. Но дверь со своим мужиком закрой на щеколду - эта дрянь опасная и с придурью. Не пойму только одного - чего вы на этом пентюхе деревенском помешались…