Ушел Володя Музыченко. Один из лучших казанских журналистов. Для меня – лучший. Мой учитель, который несмотря на расстояния, всегда был рядом. Я его всегда держала в уме, камертоном. И вчера писала какой-то пост, думала: «А вот тут Володя скажет…» Володя не сказал. «Давно володиных постов не читала, - сказала мама, - он, наверное, сейчас на даче, в делах». И я зашла к нему на страницу, полную соболезнований. Мне стыдно. Я не знала, что он ушел еще в апреле.
Учась в школе, я пришла в газету, которую читала с детства – знаменитую тогда казанскую «Вечерку». Пришла с каким-то своим материалом. Меня направили в его прокуренный кабинет, и я испугалась: Володя мне показался огромным, строгим, придирчивым и пожилым, хотя ему на тот момент было лет 35. Раскритиковал мой текст за орфографические ошибки, посадил за свою печатную машинку, заставил переделывать. Мне показалось, что я ему не понравилась, но он мне сразу же дал редакционное задание. Одно, потом другое. Придирался к мелочам, как мне казалось тогда, но сейчас понимаю – учил вниманию, учил присматриваться к деталям, к деталям в людях. Учил главному и, уверена, единственному качеству, без которого нет журналистики – любви к людям. Безоговорочной любви к людям, их оправданию, погружению в чужое больше, сочувственнее, чем в свое, погружению с головой в человеческие судьбы. Для него не было неважных людей, неинтересных. Он помнил, знал и любил каждого, о ком писал.
Помню, была у меня заметка о мальчике-инвалиде, которого растила бабушка. Конец восьмидесятых годов, нищета, пенсии им не хватало, телевизор сломался. Мальчик сидел перед ним и просил, чтобы он включился, чтобы посмотреть мультики. Никто не хотел брать этот текст, только Володя включился мгновенно. И сам в конце моей заметки дал адрес этой бабушки, чтобы люди могли помочь – собрали бы деньги на телевизор. Благодаря Володе у мальчика появился не только телек, но и новая одежда. Я забыла об этой истории, а Володя спустя лет 30 помнил даже имена этого мальчика и этой бабушки, интересовался: «Как они там? Почему не поддерживаешь общение с героями своих публикаций?» В его душе каждый человек оставался навсегда, как родной.
Когда я переселилась в Германию, Володя сразу же дал мне задание – писать о немцах и Великой Отечественной. Мгновенно нашел старое письмо, еще бумажное, пришедшее в «Вечерку» в девяностых – от пожилой немки, пережившей войну: «Найди ее! Сделай про нее материал!» Кидал мне ссылки на интересных, достойных людей: «Напиши об этом! Смотри, какой уникальный человек!» И об учениках своих не просто помнил, заботился о них по-отцовски, переживал за них.
Единственный мой учитель. Такой, который – на всю жизнь. Пока я у него работала в «Вечерке» не хвалил, скорее умилялся, а вот в последние годы несколько раз просто вытаскивал за шкирятник: «Не кисни! Пиши!» Такой, о котором сейчас не слова – боль, бабская эгоистическая жалость к самой себе, что нет у меня больше такого человека. И никогда не будет. А мы ведь еще планировали вместе пойти в его сосновый бор.
Он был требовательный, как учитель, но невероятно, душевно, трогательно любящий, как настоящий отец. Говорил, что я должна сделать книгу. Отвечала: «Зачем?», не вижу необходимости. И знаете, он как-то очень осторожно, но соглашался: «Россия не для талантов». Он безумно любил Россию, Казань, людей наших. Но, как и многие талантливые люди в России, в последние десятилетия остро переживал свою невозможность встроиться в журналистский издательский бизнес. Потому что журналистика для него никогда не была бизнесом. Прикреплю скан нашей предпоследней переписки, он сам, думаю, не стал бы ее обнародовать. Но эти его слова сейчас очень мощно и значимо передают трагедию многих творческих людей нашей страны, его самого, да и меня.
В феврале Володя написал, что у него огромный архив, с которым нужно разбираться, что закончил книгу «на память родным», прислал на нее ссылку. Вот она: https://www.makovski.ru/portfolio/pub/2283 Читайте.
