Следующим по списку, а значит ближе к нам по историческому времени, пристроился примат Собакевич. Личность его читается довольно легко, а поэтому сразу начнём с особых её примет.
- Молчаливость: «Гость и хозяин не успели помолчать и двух минут…» Если же Собакевич говорит, то использует короткие, но содержательные фразы. Достаточно проницателен.
- Длинные штанины и рукава его одежды означают, что конечности Собакевича короткие. «Ступнями ступает он вкривь и вкось» и напоминает средней величины медведя, пластика которого сродни пародии на человеческие движения.
- Неповоротливая шея, в связи с чем часто смотрит не на собеседника, а на дверь или угол печки. Образ свой держит более вниз, чем вверх.
- Над обликом Собакевича натура недолго мудрила, а «...просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живёт!»
- Очень крепкий корпус. Мощная спина, какие бывают у «вятских приземистых лошадей». Значит, в отличие от наших грудных клеток, сплюснутых во фронтальном направлении, у Собакевича она бочковатая, круглая.
Итак, подытожим наши наблюдения: плохо развитая речь, неповоротливая шея, короткие конечности, бочковатая грудная клетка, круглые глазницы с глубоко посаженными глазами, грубые черты лица. На мой взгляд, это признаки неандертальца или одной из его разновидностей. На момент написания поэмы научным бюро находок была найдена лишь одна некогда утерянная неандертальцем черепная коробка без лицевой части. Предположить, что, вычитав о ней в газете, Гоголь смог в своём воображении реконструировать целиком всего потерпевшего, вплоть до особенностей его речи, невозможно, тем более что реконструкция выглядит сложнее, чем просто поверхностное внешнее описание. В 2011-м году на альпийском леднике было найдено свежезамороженное тело другого бедолаги — редкая удача для учёных, получивших наконец-то возможность хорошенько в нём покопаться. В результате выяснилось, что у индивида был фантастический иммунитет, стойкий ко всем болячкам. А теперь глянем, что пишет о Собакевиче Гоголь: «... скорее железо могло простудиться и кашлять, чем этот на диво сформированный помещик». А вот и сетования на своё отменное здоровье самого Собакевича: «...пятый десяток живу, ни разу не был болен; хоть бы горло заболело, веред или чирей выскочил… Нет, не к добру! Когда-нибудь придётся поплатиться за это». Как поётся в одной известной мульт-опере, предчувствия его не обманули. До сих пор ведутся споры о том, что могло погубить этих борцов-атлетов: истребили их кроманьонцы, подвела ли кормовая база, прищучил особо злостный вирус или нахлобучил иной форс-мажор. Главную причину вымирания мы находим у Гоголя: неандертальца подкосил его же собственный непробиваемый иммунитет, и вот каким образом. Любая болезнь является следствием полевого загрязнения. Повышенной температурой, вышибанием соплей и другими инструментами защиты пережигается противоречащая основам жизни информация, засевшая в организме. Если вовремя не покашлять, происходит перенасыщение грязью, и ситуация перекидывается на потомство, угрожая ему врождёнными дефектами.
По техническим характеристикам Собакевича можно уподобить немецкой машине, призванной нагнуть любого встречного. Короткие рычаги конечностей имели тяговитое плечо, мышцы мелких экземпляров в полтора раза превосходили по массе мышцы нашего современника, и любой непосредственный контакт с этим медведем должен был, по идее, оказаться последним. Но его инженеры не учли, что куцые рычаги не способствуют охоте изгоном и метанию снарядов, ведь эффективность броска зависит больше от скорости, чем от массы. В результате этих недочётов протеиновый Самсон страдал от недостатка белковой пищи и становился мишенью прежде, чем успевал добраться до противника. Обидно. Приплюсуем сюда же его неуклюжесть и отсутствие гибкой пластики, а значит, элемента эстетики, которой пронизана вся природа, и сделаем вывод, что его конструкторы слабо разбирались как в нюансах биологического выживания, так и в полевой их подоплёке. Трудно представить, чтобы без стороннего вмешательства искушённая в тончайших системных связях природа могла так обидеть своё детище.
Оставим выводы о происхождении нашего героя на потом и рассмотрим его быт, повадки и некоторые другие мелочи. Главный критерий Собакевича — надёжность и удобство, без каких-либо художеств, кирчёных стен и резных узоров. Постройки его имеют большой запас прочности и определены на вековое стояние. Стены хозяйского дома тёмно-серые или, по словам Гоголя, дикие. Всё бы ничего — дикие, так дикие, но Собакевич заколотил с одной стороны все отвечающие окна, а с другой провертел вместо них одно маленькое оконце для чулана. В бревенчатых стенах окна, как правило, рубят, а тут вдруг провертел — звучит странно. Подъезжая к усадьбе, Чичиков замечает выглянувшие из окна, одно за другим, два лица: «...женское, в чепце, узкое и длинное, как огурец, и мужское, круглое, широкое, как молдаванские тыквы, называемые горлянками, из которых делают на Руси балалайки, двухструнные лёгкие балалайки, красу и потеху ухватистого двадцатилетнего парня, мигача и щёголя, и подмигивающего, и посвистывающего на белогрудых и белошейных девиц, собравшихся послушать его тихострунного треньканья». Описание получилось довольно потешным, а значит, надо приглядеться к нему внимательнее. Что такое балалайка, вернее, её кузов? В музыкальной энциклопедии сказано, что кузов балалайки — это резонатор. А парень-то посвистывающий. А окошко проверчено. А стены дикие. И весь этот лего-конструктор свален рядышком в одну кучу. Вот интересно, если бы Гоголь написал, что деревенские избы выложены из дикого серого камня, а в небольшом чулане проверчено круглое окошечко, возникнут к нему вопросы? Нет, не возникнут. Просто обитальянившегося писателя обвинят в незнании русского быта. С учётом тяжеловесной кряжистой архитектуры, напоминающей постройки немецких колонистов, можно предположить, что мы имеем дело с мегалитами, возводимыми с помощью свиста. Череп Собакевича служит при этом резонатором. Две балалаечные струны дают понимание, что свист строится по принципу силового аккорда, в котором две разные частоты накладываются друг на друга и образуют резонанс. Тихострунность музыкального снаряда означает, что звук, при всей своей силе, находится на границе диапазона слышимости, возможно, переходя в ультразвук. К звону струны, упраздняющему земную гравитацию, мы ещё вернёмся в отдельной главе, посвящённой птице-тройке, а пока приглядимся внимательнее к деталям. Чулан с просверленным одиноким окошком рождает в памяти образ дольмена. Помня, что Гоголь наделяет окна свойствами лазеек для духов, можно чуть-чуть пофантазировать. Итак, беседа с духом-информатором строится обычно по принципу вопрос — ответ, и если ответные окна забиты, значит противоположное им окошко можно назвать вопросным, и дольмен может оказаться чем-то вроде нашей справочной. Кто же может выдавать справки из этого каменного дупла? Об этом мы узнаем в собачьем вольере Ноздрёва: «Я тебе, Чичиков, — сказал Ноздрёв, — покажу отличнейшую пару собак: крепость чёрных мясов просто наводит изумление, щиток — игла!» — и повёл их к выстроенному очень красиво маленькому домику… Забегая вперёд (куда ж без этого), вынужден сообщить, что две собаки — это Манилов и Собакевич. Из этой пары крепостью чёрных мясов (мощными ляжками) может похвастать только Собакевич, а щиток-игла (узкая собачья пасть) в наличии у псеглавца Манилова. Поскольку душа Собакевича укрыта лунной скорлупой, его неприкаянный дух после смерти дышит где хочет, ну а Манилов существует в означенном веке уже исключительно в качестве духа. Значит, эти вот духи предков и выдают живым справки из круглого окошка.
Вспомним о том, что наш балалаечник отрекомендован щёголем, а значит, он птица, а значит, ангел или дух. Подтверждается это и тем, что у Собакевича, как и у Манилова, в семье приняты нежные обращения: «душенька» и «душа моя». На эту же тему работает и чёрный в белую крапинку дрозд, которого мощный наш герой держит в клетке. Стало быть, крылья у Собакевича есть. Вот как они описаны: «...два леса, берёзовый и сосновый, как два крыла, одно темнее, другое светлее, были у ней (у деревни) справа и слева...» Рисую общую схемку: по двум сторонам деревни раскинулись крылья леса. Аккурат посередь деревни торчит усадьба, в усадьбе круглое окно, в окне лицо Собакевича — вот такая сюрная композиция, хоть бриолинь усы и пиши картину.
Итак, на излёте своего века, Собакевич, как и Манилов, становится духом. Это очень прожорливый дух. Питается он без особых затей, но зато гигантскими порциями. Собакевич способен за один присест навернуть щец, слопать половину бараньего бока, прикончить индюка, закусить ватрушкой величиной с тарелку, да ещё порекомендовать гостю няню. Няня — это не то, о чём писал поэт, няня — это бараний желудок, начинённый гречневой кашей, мозгом и ножками, но, учитывая, что большинство из нас дёрнулось при этих нежных звуках, данное блюдо говорит о людоедских наклонностях нашего крепыша. Перечисленная начинка, как и бараний бок — это перечень органов и частей тела, страдающих от услуг Собакевича. Желудок, набитый гречневой кашей — это гастрономический изыск английской кухни, а значит, Гоголь ассоциирует Англию с ангелами. Если ангел Манилов делает всё практически задаром да и кушает повеликатнее — закажет всего, а съест по чуть-чуть, то услуги Собакевича обходятся очень недёшево. Ноздрёв в трактире отговаривает Чичикова от поездки к Собакевичу в таких выражениях: «Да ведь ты жизни не будешь рад, когда приедешь к нему, это просто жидомор, ведь я знаю твой характер, ты жестоко опешишься…»
Слово «опешишься» может иметь два взаимосвязанных значения:
- потерять возможность пользоваться птицей-тройкой, стать пешеходом;
- стать пешкой — самой слабой фигурой на шахматной доске.
Куда же уйдут силы? Силы уйдут к Собакевичу в качестве платы за его услуги. Слово «жидомор», мне кажется, в переводе не нуждается, из него явствует, что для людей с жидкой конституцией тела услуги Собакевича жизненно опасны. Слово может иметь и ещё один контекст: силы, патронирующие Англию, конкурируют с силами сионистского толка.
Чтобы еще ближе подобраться к персоне пернатого Робина-Бобина, надо обратить внимание на то, что Гоголь несколько раз сравнивает Собакевича с медведем. Открыв его рассказ «Заколдованное место» на том месте, где духи-пересмешники: птица, баран и медведь передразнивают нашедшего клад деда, убедимся, что медведь из них самый немногословный, в отличие, например, от болтливой птицы, а значит, получить от него информацию будет сложно. А вот Манилов, напротив, очень любит поговорить о высоких материях. Из баранов-чиновников, как мы помним, сведения надо вытягивать, как на допросе, — они дают ответ чётко в рамках заданного вопроса, например: «Здесь дела по крепостям?» — «Здесь нет дел по крепостям». Тем самым Гоголь даёт косвенные признаки духов, чтобы общающийся с ними мог понять по степени коммуникабельности, с кем имеет дело. Итак, Собакевич — медведь, и зовут его Михаил Семёнович. Семён — это Симон или Пётр, а имя Михаил многозначительно кивает на архангела. Сделаем небольшую проверку этому чересчур смелому утверждению. В беседе Чичикова с Собакевичем тот из-за непроворота шеи смотрит либо на печь, либо на дверь. Представим себе крестьянскую избу, в дверь которой мы входим, — дверь, по традиции, находится с южной стороны избы. Слева от нас, ближе ко входу, находится бабий угол с печью, а в северо-восточном правом дальнем углу висят образа, среди которых архангелу Михаилу самое место. Куда в таком случае будет направлен его взгляд? Точнёхонько на угол печи или на дверь. Гоголь деликатно всего одним словом пытается натолкнуть читателя на иконописную природу Семёныча, поминая его на диво стачанный образ. А когда помещик занят списком душ, Чичиков увлечён рассматриванием всего просторного его оклада. Сумму слов «образ» и «оклад» нельзя назвать случайным совпадением, и вот уже, ломая все шаблоны, Собакевич карабкается на ковчег левкасной доски. Отдельно же взятое слово «оклад» способно легко пристроить архангела даже и к фрезерному станку.
Попытаемся постичь характер Михаила Семёныча. По его мнению, всё городское общество — это мошенники и разбойники. Прокурор — исключение, и, видимо, потому, что в нём сильна кровь неандертальца — он постоянно моргает одним глазом, как и парень-мигач с балалайкой. Но даже своего соплеменника-прокурора Семёныч в итоге клеймит свиньёй. Мне кажется очевидным, что у Собакевича характер хлеще прокурорского, а по совместительству на него повешены ещё и функции палача или ката (слово, имеющее отношение к деревне Подкатиловке). Человеческую душу Семёныч сравнивает с пареной репой, настолько она мягка и несовершенна в его понимании.
Итак, Собакевич, это — архангел Михаил, жёстко защищающий своего подопечного от несправедливости, убирая с его дороги каждого, кто способен как-то серьёзно тому навредить. При этом, он не ждёт команды от хозяина и даже не спрашивает у него разрешения, как не спрашивал его варяг Михаил Хаплухер, взявшийся самочинно ликвидировать Исаака Ангела. И за эту медвежью свою услугу Собакевич берёт такую дань жизненными силами, что от способностей, удачи и жизнелюбия его носителя, без дополнительной внешней подкормки, мало чего остаётся в итоге. Торгуясь за души, Собакевич, чуть не приплясывая, делает Чичикову заманчивое предложение: «Хотите угол?» Автор тут же поясняет, что угол, это — двадцать пять рублей, но речь тут не о деньгах, Собакевич предлагает Чичикову себя, в качестве телохранителя, а для этого ему всего лишь надо предоставить угол — пригласить. Тот не соглашается, но в итоге, сторговавшись на цене в десять раз меньшей четвертака, становится хозяином купленных ангелов класса Собакевич. Наличие этих проглотов у Павеливаныча можно определить по тому, что Ноздрёв, взбешённый небратским поведением Чичикова, называет его печником и шильником. Печник, это кирпичник Милушкин, а шильник — сапожник Максим Телятников, и оба куплены Чичиковым у Собакевича. Духи эти, как на подбор, богатыри, а лучше сказать, герои, поскольку картинами героев у Собакевича увешаны все стены. По словам Семёныча, каретник Михеев, например, машинища такая, что в эту комнату не войдёт. Наличие в хозяйстве у Чичикова ангелов-душегубцев выдаётся и описанием его «наряда», в тот момент, когда он идёт совершать купчую: «Не успел он выйти на улицу, размышляя об всём этом и в то же время таща на плечах медведя, крытого коричневым сукном, как на самом повороте в переулок столкнулся тоже с господином в медведях, крытых коричневым сукном, и в тёплом картузе с ушами. Господин вскрикнул, это был Манилов». Крытый сукном медведь Чичикова — это отнюдь не шуба, а дух-истребитель, прицепленный в области холки и, для маскировки от проницательного глаза, покрытый сукном верхней одежды, такой же бурой, как и он сам. А вот Манилов, тот как раз в шубе, в шубе из убитых им медведей. Почему именно так, узнаем чуть позже. Кстати, небольшое замечание: шуба Манилова пошита, как минимум, из двух медведей, что выгодно подчёркивает выдающиеся его габариты.
Сладить с медведем может охотник, а охотник у нас Ноздрёв, и в его кабинете, вместе с кинжалами, Чичикову были показаны два ружья: дорогое и… очень дорогое. Ружьё — вещь настолько серьёзная, что ссора Иван Иваныча и Иван Никифорыча, описанная в другой книжке, началась с притязаний Иван Иваныча, у которого лицо напоминает редьку хвостом вниз, на ружьё Ивана Никифорыча, чья редька растёт хвостом вверх. Иван Иваныч — это Николай чудотворец или Никола на недотычках, культ которого в небольшой церквушке тёмного переулка отправляет поручитель матушки Коробочки протопоп Кирилл. Никола выведен в поэме в качестве полицеймейстера, в доме которого общество обмывает покупку Чичикова. Вот откровенные слова откровенного Гоголя: «Полицеймейстер точно был чудотворец». Он крестит купеческих детей, он умеет присоветовать лекарство и умеет душевно трясти подати с купцов, совмещая поборы с приятельскими отношениями. Причина, по которой Никола стал вдруг у Гоголя полицеймейстером, кроется в слове «полис», означающем совокупность аграрных территорий под началом городского центра. Другими словами, город качает ресурс из прилежащих земель и пускает его на ценности материальной культуры, совершенствуя тем самым выгодную небесным пересмешникам искусственную среду. Покровителем полисов и является Николай чудотворец, и не зря привычный нашему уху Константинополь, в те не слишком далёкие времена, носил имя Миклагард — град Николая или, по-гоголевски, город NN. Так вот, этому Николаю на недотычках позарез требовалось ружьё, поскольку его городские подопечные бараны являются предметом охоты для Собакевича.
В трактирной сценке, с участием Чичикова и Ноздрёва, Собакевич выведен краденным щенком, которого Ноздрёв называет мордашом. Он вообще питает слабость к собакам, поражающим воображение бочковатостью рёбер и комковатостью лап. Отношение Ноздрёва к щенку несколько странное. Прежде чем показать его Чичикову, он приказывает своему слуге Порфирию: «Давай его сюда». Точно такую же фразу, шесть страниц назад, Чичиков говорил хозяйке трактира, требуя поросёнка с хреном и сметаной. Хвалясь добычей, Ноздрёв вдруг сообщает, что давно острил зуб на мордаша. Такое впечатление, что он относится к щенку, как к пище, и это странно, ведь сценка символизирует Аида, раздобывшего для охраны своей преисподней Цербера. Для пса охранника в первую очередь важны обоняние и слух, и именно на эти качества щенка Ноздрёв обращает внимание Чичикова. Возможно тут заложена идея превосходства охотника над медведем, который может входить в его меню.
И тут мы вплотную подошли к так называемой вставной новелле о Кифе Мокиевиче и его сыне Мокии Кифовиче, которые неожиданно, как из окошка, выглянули в конце нашей поэмы… Между прочим, это очень жирная подсказка к вопросу о том, кто выдаёт справки из круглого окошка дольмена. На протяжении всей поэмы из окошка выглядывали только Собакевич и арбуз, который мы откатим в сторону, как предмет ненужный. Кроме Собакевича, из ангелов нам известен лишь Манилов, а значит, они и есть герои этой новеллы: отец Кифа — Манилов, и его сын Мокий — Собакевич. Имена их соответственно можно понимать, как Камень сын Пересмешника и Пересмешник сын Камня. Камень — это Пётр, Петруша, точно так же зовут и слугу Чичикова. Описания Кифы и Мокия в точности совпадают с образами Манилова и Собакевича.
Кифа проводит жизнь халатным образом, семьёй не занимается, и жизнь его подчинена вопросам умозрительным или философским: «Вот, например, зверь, — говорил он, ходя по комнате, — зверь родится нагишом. Почему же именно нагишом? Почему не так, как птица, почему не вылупливается из яйца?» «Ну а если бы слон родился в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы толста была, пушкой не прошибёшь; нужно какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать». Сын его, Мокий Кифович, был то, что называют на Руси богатырь, и в то время, когда отец занимался рожденьем зверя, двадцатилетняя плечистая натура его так и порывалась развернуться. Ни за что не умел он взяться слегка: всё или рука у кого-нибудь затрещит, или волдырь вскочит на чьём-нибудь носу. В доме и соседстве всё, от дворовой девки до дворовой собаки, бежало прочь, его завидя...» Манилов, занятый рождением зверя, занят рождением новой шахматной фигуры — слона. Тут мы впервые натыкаемся на новую тему. Война 12-го года, о которой пишет в поэме Гоголь, это война между небесными и земными богами, получившая своё отражение и на земле. Война эта представлена Автором в виде шахматной партии. Чёрный слон Собакевич — это первая открывшаяся нам фигура со стороны небесных сил. Слон рождён из яйца, а значит, к его созданию причастна пустотелая Луна, которую делает хромой бочар. Её скорлупа настолько толста, что необходимо создать орудие мощнее пушки, чтобы ликвидировать то, что расположено у неё внутри — штаб небесной канцелярии. На Луне находится и душа Собакевича, укрытая толстой её скорлупой, и взятые заложниками человеческие души. Поскольку тексты Гоголя всегда многослойны, можно было бы предположить, что с точки зрения истории, слон из яйца может оказаться динозавром, впервые появившимся в век инфантильных гигантов, всего каких-то пятнадцать вёрст назад. О вёрстах поговорим в следующий раз — там для этого останется больше места.
На просьбы сторонних людей угомонить припертня сына, Манилов отвечает: «... драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости». Тут всё вроде понятно: если трёхметровый папаша-тяжеловес возьмётся за воспитание сына-богатыря, тому не поздоровится. Чтобы в этом не было сомнений, на минуту вернёмся к эпизоду с оформлением купчей, в котором председатель палаты пытается успокоить Собакевича тем, что тот мог бы в одиночку осилить медведя. Собакевич на это возражает с прибавлением, что, дескать, на медведя в одиночку ходил его отец. Наука склонна считать, что пещерных медведей выбили неандертальцы, и это похоже на правду, ведь коротконогому богатырю не придётся медведя догонять — уверенные в своих силах они не убегают. По Гоголю же получается, что медведей геноцидил его папаша — мечтательный философ Манилов, ибо недаром он ходит в медведях. В этой басне кроется отчётливая мораль, а именно, что ангел Христофор заметно сильнее архангела Михаила, но защищать от его нападок он никого не станет, ведь уже поздно, да и в жестокости обвинят.
Разборок с сыном он избегает, к тому же, боясь огласки сыновней сущности: «Вот беда! город узнает, назовёт его совсем собакой». «...так пусть же не от меня об этом узнают, пусть не я выдал его». Из фразы становится ясно, что сам псеглавец Манилов не совсем собака. Как же мог появиться на свет совсем собака припертень Собакевич? В двух своих попытках описать характер госпожи Маниловой, Гоголь резко обрывает разговор, как бы избегая неприличной темы. Наряду с этим выясняется, что дом Собакевича крыт красной крышей, а значит крышует его красный Ноздрёв, он же Аид — отец собачьего семейства. Можно предположить, что Ева была не вполне верна своему голубоглазому блондину, в результате чего сын пошёл в прохожего молодца, потеряв в размерах и получив от того калёный, горячий цвет лица, какой бывает на медном пятаке, а в придачу к тому обзавёлся бурым волосяным покровом. Но это ладно бы. В естественный процесс и на этот раз вмешалось небесное КБ, поработав, по крайней мере, с мозгами Мокия. Возможно, модернизированный рациональный рассудок и сообщил Собакевичу нрав Фемиды, начисто лишив его как эстетических, так и эмоциональных качеств. Если Манилов всего лишь сын небесного пересмешника, его камень, скала, фундамент, то Собакевич — это уже возведённая на камне копия самого пересмешника, земное вместилище небесного закона или совсем собака. Полигамность не ставится богатырю с собачьим сердцем в вину, поскольку задача его в том и состоит, чтобы размножаться и душить нарушителей закона. На то Собакевич и назван душенькой. Прокурорский его нрав оказался настолько прокурорским, что в разбойничий список попали и сами инженеры. Они просчитались и тут, ведь они не боги, а просто носители подвижного разума, сильного в мелочах и не видящего за отдельными деревьями леса.
Зачем же небесным конструкторам могла потребоваться новая модификация охотника? Видимо, старая, в лице Ноздрёва, не вполне обладала нужными качествами, отличалась излишней эмоциональностью и самостоятельностью, а потому и была упрятана под землю. Вместо него был создан новый экземпляр, более отвечающий требованиям закона — верная ему собака, но, как выяснилось, искусственно созданная модель оказалась не совсем пригодной к жизни в естественных условиях. Разумный подход всегда упускает мелкие детали, выскакивающие потом крупными косяками. Разум не видит, а главное не чувствует общего целого. Главный божественный, всеохватный принцип эстетического творчества, на котором держатся все тонкие взаимосвязи жизни, умным небесным инженерам остаётся недоступен.
Автор: Golos IzZaPechki
Авторский формат текста сохранен.