Всплеск патриотической поэзии способен вызвать аллергию. И лишний раз оправдывает меня, эстетического экстремиста, считающего прикладное искусство (рождённое замыслом сознания) второсортным. Патриотическое чаще всего является таким второсортным, как и любовное или, скажем, колыбельные. Враги России теперь презрительно аж Z-поэзией назвали патриотический всплеск. И у поэта, скажем так, настоящего есть какое-то внутреннее согласие с этими врагами России. И его мучит. И вот у него патриотизм как идеал в военное время (такой вот нюанс духа времени) погружается в подсознание и оттуда в виде вдохновения ЧЕМ-ТО, словами невыразимым, требует себя выразить. А чем, когда слов у подсознательного нет?!. И тогда прорывается сквозь цензуру сознания странное нечто. По нему и можно засечь наличие подсознательного идеала у автора при сочинении такого-то, скажем, стихотворения.
Но вопрос, что можно назвать странным…
В этой статье будет много скачков мысли – приготовьтесь, читатель.
Как когда-то Россия была страной большинства крестьян, так она теперь страна большинства горожан. Вот лично я… В каком ни маленьком городке я родился и после войны жил до 10-тилетнего возраста, я не селянин. Хоть с двух сторон от дома, где я жил, были огороды, и земли я был не чужд. Я даже один клён посадил. Правда, близко к стене дома моего старшего товарища, Лёньки, и за то его, наверно, выкорчевали. Тогда б я мог, наверно, узнать о таком значении слова «пасынок», как «сук, расположенный под небольшим углом к оси ствола дерева» (https://ru.wiktionary.org/wiki/%D0%BF%D0%B0%D1%81%D1%8B%D0%BD%D0%BE%D0%BA). Но я не узнал. И никогда б не узнал, если б не встретился с ним в таком стихотворении.
Ольга Старушко
Когда он настанет, последний из дней,
и я замолчу, уходя,
пусть вечер июня почудится мне
и запахи после дождя.
Без этого мы и при жизни мертвы.
И как же пронзителен вдруг
от пасынков дух помидорной листвы
на коже темнеющих рук!
Не думать о том, для чего я живу,
не помнить, что сказано мной.
Есть луч золотой, пронизавший траву,
и влага, смирившая зной.
Тяжёлые головы роз. Виноград,
цветущий на юной лозе,
шелковица, дрок и морские ветра:
все краски и запахи все,
пока ещё можно смотреть и дышать –
отпущенный срок невелик –
впитаю. Так пьют, никуда не спеша,
мелисса, тимьян, базилик.
И будет неважно, о чём прошепчу
потом, растворяясь вдали,
поняв, что подобно воде и лучу
касалась нагретой земли.
2019
Слово выражает укоренённость на своей земле. Но оно странное для большинства, думаю, россиян. А связано – с русским менталитетом. – Интересно спокойное, согласитесь, отношение к собственной смерти. Я б хотел так умереть. Но не уверен, что будет так.
Полгода назад со мной случилась так называемая паническая атака. Я как бы увидел смерть и испугался. Атака случилась от совпадения сильнейшего кашля (мне аж сразу два антибиотика назначили и всё равно потом оказалось, что я докатился до воспаления лёгких, и оттуда воду вытягивали шприцем), - совпадения с падением на лестнице просто потому, что я, спускаясь и держась рукой за перила, заинтересовался, что там на пол-этажа ниже происходит (это меня морально подкосило – насколько я стар). Так вот ночью перед засыпанием, не сумев прокашляться, я сорвал дыхание и не мог вообще вздохнуть. И увидел смерть. – Меня от одного и другого, что совпало, вылечили, но я теперь опасаюсь, что буду бояться, когда стану умирать.
И тем выражу свою мещанскую сущность. С которой борюсь каждый день по мере сил и надеюсь, что получается. А вот стану умирать, и, наверно, не получится. И тем будет доказано, что как я ни считаю себя русским с упомянутого 10-тилетнего возраста, после того, как меня увезли с Украины, - считаю, что во всём – русский, а я не русский.
Тем паче не русский, что каждый день – так я обманываю себя – я делаю то, что продлит моё пребывание на этом свете после смерти: открываю что-то, пусть и мини, но новое на ниве литературо- и искусствоведения. То есть живу-де для человечества.
А вот лирический герой Старушко так не живёт. И она таки – русская.
Мне это объяснили Лев Толстой с Плехановым.
««Я не люблю этих, так называемых, величественных и знаменитых видов: они холодны как-то». Толстой любит только такие виды природы, которые пробуждают в нем сознание его единства с нею. Он сам говорит это в тех же путевых заметках:
«Я люблю природу, когда она со всех сторон окружает меня и потом развивается бесконечно вдаль, но когда я нахожусь в ней. Я люблю, когда со всех сторон окружает меня жаркий воздух, и этот же воздух, клубясь, уходит в бесконечную даль, когда те самые сочные листья травы, которые я раздавил, сидя на них, делают зелень бесконечных лугов, когда те самые листья, которые, шевелясь от ветра, двигают тень по моему лицу, составляют синеву далекого леса, когда тот самый воздух, которым вы дышите, делает глубокую голубизну бесконечного неба, когда вы не одни ликуете и радуетесь природой, когда около вас жужжат и вьются мириады насекомых, сцепившись, ползают коровки, везде кругом заливаются птицы».
Кто бывал в Кларане, тот помнит, что открывающийся оттуда вид на озеро и на горы, при всей своей редкой красоте, не имеет в себе ничего величественно-холодного, а, напротив, отличается в высшей степени привлекательной мягкостью. Потому-то наш Толстой и любил кларанскую природу; потому-то она и наполняла его душу живою радостью бытия. «Тотчас же мне хотелось любить, — говорит он. — Я даже чувствовал в себе любовь к себе и жалел о прошедшем, надеялся на будущее, и жить мне становилось радостно, хотелось жить долго, долго, и мысль о смерти получала детский, поэтический ужас».
Этот ужас перед мыслью о смерти весьма характерен для Толстого.
Известно, что это чувство сыграло очень большую роль в процессе выработки тех взглядов, совокупность которых составляет так называемое в разговорном языке толстовство. Но я не намерен касаться здесь этой роли. Здесь меня занимает лишь то интересное обстоятельство, что, — по крайней мере, в известную эпоху своей жизни, — Толстой сильнее всего испытывал чувство ужаса перед смертью именно тогда, когда больше всего наслаждался сознанием своего единства с природой.
Так бывает далеко не со всеми. Есть люди, не видящие ничего особенно страшного в том, что им со временем придется совершенно слиться с природой, окончательно раствориться в ней. И чем яснее сознают они, под тем или другим впечатлением, свое единство с природой, тем менее страшной становится для них мысль о смерти…
В нем кларанские виды обостряли страх смерти. Наслаждаясь сознанием своего единства с природой, он содрогается от ужаса при мысли о том, что настанет такое время, когда исчезнет противоположность между его «я» и тем прекрасным «не-я», которое составляет окружающая его природа. Фейербах в своих «Todesgedanken» с истинно немецкой основательностью, с четырех различных точек зрения, доказывал несостоятельность мысли о личном бессмертии. Толстому (см. его «Исповедь») в течение долгого времени, если не всегда, казалось, что если нет бессмертия, то и жить не стоит…
Это, конечно, дело «характера». Но замечательно, что в разные исторические эпохи люди различно относились к мысли о смерти. Блаженный Августин говорил, что римлянам слава Рима заменяла собою бессмертие. И на эту сторону дела обращал внимание своих читателей тот же Фейербах, говоривший, что стремление к личному бессмертию утвердилось в душах европейцев лишь со времени реформации, явившейся религиозным выражением свойственного новому времени индивидуализма. Наконец справедливость той же мысли доказывает по-своему, — то есть при помощи ярких художественных образов, — и сам Толстой в своем знаменитом рассказе «Три смерти». Там умирающая барыня обнаруживает большой страх смерти, между тем как неизлечимо больной ямщик Федор остается как будто вовсе недоступным для этого чувства. В этом сказывается разность не исторического, а социального положения. В новой Европе высшие классы всегда были проникнуты гораздо большим индивидуализмом, нежели низшие. А чем глубже проникает в человеческую душу индивидуализм, тем прочнее укрепляется в ней страх смерти.
Толстой — один из самых гениальных и самых крайних представителей индивидуализма нового времени. Индивидуализм наложил глубочайшую печать как на его художественные произведения, так и, в особенности, на его публицистические взгляды. Неудивительно, что он отразился и на отношении его к природе. Как ни любил Толстой природу, но он не мог бы найти ничего убедительного в доводах Фейербаха против мысли о личном бессмертии. Эта мысль являлась для него психологической необходимостью. А если вместе с жаждой бессмертия в его душе жило, можно сказать, языческое сознание своего единства с природой, то это сознание вело у него лишь к тому, что он не мог, подобно древним христианам, утешаться мыслью о загробном бессмертии. Нет, такое бессмертие было для него слишком мало заманчивым. Ему нужно было то бессмертие, при котором вечно продолжала бы существовать противоположность между его личным «я» и прекрасным «не-я» природы. Ему нужно было то бессмертие, при котором он не переставал бы чувствовать вокруг себя жаркий воздух, «клубясь, уходящий в бесконечную даль» и «делающий глубокую голубизну бесконечного неба». Ему нужно было то бессмертие, при котором продолжали бы «жужжать и виться мириады насекомых, ползать коровки, везде кругом заливаться птицы». Короче, для него не могло быть ничего утешительного в христианской мысли о бессмертии души: ему нужно было бессмертие тела. И едва ли не величайшей трагедией его жизни явилась та очевидная истина, что такое бессмертие невозможно.
Это, конечно, не похвала. И это, разумеется, не упрек. Это простое указание на тот факт, который необходимо должен будет принять во внимание всякий тот, кто захочет понять психологию великого писателя русской земли» (http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/kritika-o-tolstom/plehanov-tolstoj-i-priroda.htm).
Получается, Старушко русская, а Лев Толстой «в известную эпоху своей жизни» нет? – Да! По крайней мере, она «в известную эпоху своей жизни» (в отечественной войне по освобождению от фашизма) ближе к менталитету, понимаемому как русский.
Значит русскость в разное время значит разное… Теперь она значит патриотизм.
Это обезоруживает либералов, козыряющих чем-то вечным типа пацифизма, не зависящим от власти, которая правит.
5 июня 2024 г.
