Немецкая пропаганда в годы Великой Отечественной войны работала не только на то, чтобы склонять население оккупированных территорий на свою сторону, но еще и на то, чтобы ни за что не рассказывать уже рядовым немцам о том, что на самом деле происходит на фронте. Поражения под Москвой, в Сталинграде, на Курской дуге. Ни об одном из них рядовые немцы понятия не имели. Сталинград, со слов немецкой прессы, давно был захвачен, Москва практически тоже, а Курская дуга так и вовсе была незначительным сражением. Правду они знали только из писем, которые очень и очень редко приходили домой. В подтверждение этих слов есть один очень интересный дневник немецкого офицера, участвовавшего как раз в битве под Москвой. Из воспоминаний Штейдле Луитпольда. "Мы стоим перед Москвой уже чувствуя себя победителями. В наших мыслях возникают кварталы города и масса куполов его соборов. Мы мысленно видим даже стены Кремля! А ведь уже скоро это станет явью. Все это скоро мы увидим своими глазами. Нам рисовалась
Немецкая пропаганда в годы Великой Отечественной войны работала не только на то, чтобы склонять население оккупированных территорий на свою сторону, но еще и на то, чтобы ни за что не рассказывать уже рядовым немцам о том, что на самом деле происходит на фронте. Поражения под Москвой, в Сталинграде, на Курской дуге. Ни об одном из них рядовые немцы понятия не имели. Сталинград, со слов немецкой прессы, давно был захвачен, Москва практически тоже, а Курская дуга так и вовсе была незначительным сражением. Правду они знали только из писем, которые очень и очень редко приходили домой. В подтверждение этих слов есть один очень интересный дневник немецкого офицера, участвовавшего как раз в битве под Москвой. Из воспоминаний Штейдле Луитпольда.
"Мы стоим перед Москвой уже чувствуя себя победителями. В наших мыслях возникают кварталы города и масса куполов его соборов. Мы мысленно видим даже стены Кремля! А ведь уже скоро это станет явью. Все это скоро мы увидим своими глазами. Нам рисовалась подобная картина представшая когда-то перед Наполеоном.
Очередным ранним утром, в самом начале декабря, ничего не предвещало беды. Был обыденный холодный и морозный день. Вдруг с юга послышался неожиданный гром сражения. Русские использовали массированно артиллерию и оперативно прорвали фронт. Правда затем взяли пленных и мгновенно исчезли. Наступила полная тишина. Вновь показалось, что мы имеем все для успешного наступления. Но в течении суток все изменилось коренным образом".
"Батальон выполнял свою задачу согласно приказа, четко и по плану, однако, попал под неожиданный каток русского наступления. О масштабах русского наступления мы не имели ни малейшего представления. Мы вывели солдат для атаки через открытое поле. Однако, как только мы вышли к окраине населенного пункта, попали под плотный огонь. Наше наступление моментально закончилось полным фиаско. Почти весь личный состав погиб.
Все наши орудия, личный состав и саперы располагавшиеся на опушке, всех их уничтожил заградительный огонь русских. Следом последовали удары с воздуха по нашим коммуникациям. Уничтожено было практически все. Генеральное наступление русских шло широким фронтом, и наши войска, в итоге, были отброшены места почти на 400 километров. Несколько наиболее боеспособных наших дивизий перестали существовать практически мгновенно".
"Наш блицкриг полностью провалился. Между тем, я наблюдал за всем происходящим в штабе. Стали поступать первые вести об отступлении, после чего, из-за своей болезни я был срочно эвакуирован. Видел своими глазами всю обстановку бегства. Полностью забитые войсками дороги, на которые постоянно совершались налеты с воздуха. А еще все панически боялись прорвавшихся танков, которые догоняли отступающие колонны. Но и это было еще не все, потому как постоянно следовали нападения партизан.
Уже только после Можайска мы стали немного приходить в себя. Началась какая-то минимальная эвакуация раненых. Однако, поездов для отправки катастрофически не хватало. Я провел в лихорадке двое суток в товарном вагоне, где снизу тянуло ужасным холодом, а сверху распространялась сильная вонь. Было очень холодно всю дорогу".
"В вагоне услышал о том, как раненые бойцы СС хвалились о том, что они натворили с местными жителями на берегу Березины. Это была страшная картина, даже только судя по рассказам.
По прибытию я был отправлен в лазарет под Бад-Тельцем. Больше всего меня поразило не то, что я видел под Москвой или то, что рассказывали эсесовцы в поезде. Меня поразило то, что в Германии совершенно ничего не знали о катастрофе на востоке. Дети, родственники. Всем было все-равно. Им все было неинтересно. Исходя из того, что им рассказывает пресса в Германии, они войну воспринимают лишь в виде приключения, и гордятся находящимися на фронте. Для них мы - побеждающие все на своем пути солдаты. При этом, в каждой немецкой семье был призванный в армию солдат. Но о происходящем под Москвой здесь не говорили ни слова. Газеты об этом совершенно не упоминали. Все сводилось к сведениям о выравнивании полосы фронта, которой, по факту, не было. Моим фронтовым опытом не интересовался никто, а в военных кругах старались эту тему умалчивать, дабы не колебать веру в превосходство нашей тактики и оружия".
Читайте также: