Популярные концептуальные формулировки молния сверкнула и удар молнии наводят на пространные размышления о том, что такое есть эта самая молния? Она сверкает или только наносит удар? Или то и другое вместе согласно общей концепции. Разве то что сверкает не может ударить, или то что наносит удар не может сверкнуть? Для того чтобы дать ответы на все эти вопросы, обратимся к обожествлению грозного неба балтийскими славянами, точнее белыми русами (Alba Russia), олицетворённого богом Перуном (лит. Perkūnas), который метал одноимённые громовые стрелы — «перуны», используя для этого специальное оружие, — палицу-молот; причём не забывая о значении чешского слова palice «молот» и этимологии слова палка, с помощью которой в древнейшие времена чаще всего и добывали огонь, каждый день готовя еду и согреваясь у костра. Но в великорусских деревнях память о Перуне, если она вообще там когда-то была, поистёрлась от времени, однако в беларуской глубинке помнят распорядителя грозы, грома и молнии. По-беларуски «пярун» — обозначение такого снаряда, который поражает в непогоду, а «гром» — это звук от удара, но «маланка» (молния) — это вспышка света от него же, как огромная искра; то чем удар совершается, — «пярун» — нечто вроде каменной стрелки либо молотка (по Клейну Л. С.).
Если взять на себя смелость и переосмыслить беларуских носителей народной памяти, то наблюдается следующая картина, что корневой слог закрытого типа в модельном ряду маланка, как обозначающего электрического разряда между небом и землёй, не имеет информационного сличения с признаками свечения, подобно тому как звезда ничего не сообщает о своём блеске и сиянии, хотя бы и сверкала на небе. По этой функциональной причине молния или та же маланка семиотически лучше всего соотносится с молотом, отнюдь не грозой, поскольку смысл и того и другого находится в том, чтобы наносить удары сверху вниз, как правило невидимые в случае с молниями, расщепляющими к примеру деревья; обстоятельство, которое языковое самосознание отразило в героическом образе Тора из древней легенды, чаще всего сопоставляемого с молниеносным дивом балтийских русов и удивительного тем, что древние скальды приписывали ему ношение молота как дубовой палицы, позднее осмысленной в искусстве как та же кувалда, хотя ничего подобного боевому снаряжению этого рода в древних захоронениях найдено не было. По крайней мере до автора этих строк так и не дошли известия, в которых упоминалась бы кувалда как важная составляющая воинского снаряжения. Вместо этого в древних могилах зачастую находят мечи и всевозможные топоры с односторонним лезвием или обоюдоострые, плоской тыльной частью или выдающимся затылком, или остроконечные. В этом плане под понятием молота носители различных языков могут подразумевать самый обычный топор, функция которого соответствует корнеслогу {мол} по признаку перерубания, так как топор предназначен, чтобы рубить на меньшие части. По этой причине думается, что в своих руках Тор держал боевой топор, а не молот в естественном его значении, носивший что интересно, как если бы он являлся одушевлённым предметом, собственное имя Мьёльнир! И по сей день того, кто поражает своего врага не в бровь, но в глаз, русский язык называет вкрадчиво: «Молоток!», «Молодéц!». Для сравнения с чем молотить врагов и молодчик.
Таким образом, к беларуской модели маланка ближе всего по значению стоит русское слово гроза, как искромётная вспышка на небе, однотипное со словами грёзы, искромётные зрительные образы во сне и наяву, мечты; грезить, видеть яркие сны; мечтать. Слово «пярун» по значению ближе всё-таки к молнии, как удару воздушной волны, несмотря на то что структура лексемы тесным образом связана с огнём и пламенем: пар, пир, прение, пиротехника и теоним Перун. В то же время «гром» в беларуском и великорусском наречии является звуковым проявлением ударной волны, — гремящий, громкий, громыхающий; громить, разбивать с криком, грохотом, так что хоть святых выноси. Но по отношению к речевой самодеятельности всё вышесказанное выглядит в достаточной степени условно и неоднозначно. Ведь нередко и под молнией понимают грозу, которая ударяет в дерево, сгорающее до тла на глазах многочисленных свидетелей, чего не скажешь собственно о молнии, воздушный удар от которой не так очевиден. Как следствие этого имеем концептуальную формулировку шаровая молния, то есть «грозовая» в нашем случае с экстраполяцией значения одного природного явления, такого как молния, на другое, такое как гроза. В этом смысле было бы гораздо точнее определить данное природное явление как «шаровая гроза», по форме энергетического сгустка, ведь всякое проявление в той или иной форме имеет отношение к органу зрения, а значит к зрительному восприятию именно грозы, как не молнии. И наблюдая за природой во время сильного проливного дождя можно заметить, что грому не всегда сопутствует яркая вспышка на небе и гроза не всегда сопровождается раскатистым громом, да и молния мгновенно может поразить как в час грозы, так и в час грома, то есть одновременно с ними или в момент их обоюдного проявления, такого как грозогрома, и в неурочные часы. Поскольку и гроза и гром — это всё разновременные природные явления, постольку они являются следствием одного и того же феномена ударной волны с воздуха или натурально молнии.
Более подробно о функционале идеи молнии можно прочитать в статье «Молва».