Готовясь к постановке собственной пьесы, Зора сталкивается с дилеммой, когда надо отразить истину борьбы женщин в Алжире с колонизаторами и раскрыть внутрисемейный конфликт своей семьи. Первое невозможно показать без демонстрации насилия над пленными алжирками, второе никак не получится без одобрения родных, которые, разумеется, будут против. В процессе обсуждения кусков пьесы, отдельных сцен, женщина пытается навести порядок в семейном разладе и совместить две полярные культуры на сцене. Такое, вероятно, представляется возможным лишь через путешествие на родину, встречающую сестёр митингами за различные права, в том числе, равное право матери на опеку над ребёнком.
Довольно давно и ещё очень долго французские алжирцы будут анализировать собственную идентификацию с главным вопросом – «Кто я, алжирец или француз?». Для многих других национальностей вопрос подобным образом не стоит, за исключением стран – бывших колоний, из которых массово мигрировали граждане. Это естественный процесс, без его разрешения сложно будет существовать в покое и мире с собой на чужбине. Режиссёрка Ямина Бенгиги взялась внести лепту в столь непростой анабасис и привлекла, к тому же, самых ярких звёзд с алжирской кровью. И надо сказать, труд не напрасный, кино если не отвечает на вопрос самоидентификации, то ставит его под новым, в своём роде острым, углом женского взгляда.
Бенгиги с первых минут отрывисто проговаривает историю семейной боли Зоры, то реалистичными кадрами с кинематографичными локациями, а то запускает слезоточивую болванку в виде репетиций на подмостках. Такой гротеск отдаляет от радикальных высказываний за или против, не позволяет занять ту или иную сторону. Зрителя легко сбить с толку, особенно неосведомлённого, такими просто манипулировать. Создатели оградили реальные события бронебойным стеклом театрального занавеса. И это работает. В таком визуальном раскладе можно непредвзято понять и законы мусульманского государства, и страдания матери.
Важными крючками, цепляющими внимание, содержащими основную мысль произведения, служат диалоги по разбору конкретных сцен пьесы. Например, с актёром, изображающим ортодоксального отца семейства, готового за помаду на губах дочки устроить в столовой торнадо. Лицедей хочет понять, играть ему персонажа или жить им, а если жить, то полюбить этого изувера. Зора не вполне уверена в постановке вопроса и сомневается, хотя интуитивно понимает, что такое зло надо пропустить через нутро. Или репетиция маленьких актрис, играющих дочерей, и актёра – папу, которого, к тому же, временно определили выполнять режиссёрские функции. То, как запутались четверо на одной маленькой сцене, показывает, что в такое понарошку сложно внести ясность, а наяву обременительно в миллионы раз.
Заключительная треть вызывает щемящее чувство оставленного ребёнка. Претензии коренных алжирцев к тем, кто уехал во Францию, справедливы, мол, на кого вы нас оставили и имеете ли право теперь называться алжирцами? Это сделано мягко, по-женски ласково бескомпромиссно. Именно эта часть является главной, к ней вела режиссёрка весь фильм. Только тут, стряхнув пыль Парижа, можно ощутить диссонанс и в то же время единение, нащупать корни, которые есть, но которые там, в эмиграции, невозможно осязать.
Финал несколько размыт образом героини Майвен, когда она одновременно и кается и журит, усопшего отца, посыпая свою, и головы всего, сбежавшего с родины, народа. Она в шизофреничном бреду прощает отца-Алжир, признаётся в любви к матери и сёстрам-Франции. Трогательная концовка завершает непростой вояж и даёт крупинку надежды и веры всем мигрантам, уехавшим из родной страны.
P.S.: Все главные актрисы полностью, или наполовину, алжирки.