Новый дом Роман построил быстро, всего-то за год. Отличный дом получился. Бревенчатый. Добротный. Двухэтажный. Жена занималась обустройством, подругу-дизайнера к этому привлекла. У крылечка посадила цветы. Яркие. Новоселье отметили весело. Пригласили соседей, с которыми за год строительства успели сдружиться. Дети приехали. Дочь с молодым мужем и сын-студент. Вечером, когда гости разошлись, дети спать наверху улеглись, с женой допивал чай на новой большой кухне, за большим круглым деревянным столом, глядя в открытое окно, за которым жена обязательно вырастит сад. Облагородит тут всё. Говорит про шкаф-купе, про зеркало в спальню, про яблони, которые заказала в садоводческом хозяйстве. А пару других деревьев Роман еще в апреле сам посадил. «Пихточки», как их ласково называет жена. Она планирует жить в новом доме круглый год, квартиру в Москве сыну оставим. Роман знал, что такая перспектива супруге очень нравится, в последнее время она прям летает - счастливая. Давно ведь мечтала о жизни на природе, на земле. Сколько лет? Да как поженились. В девяностые надо было вертеться, вот он и завертелся.
Одна работа «на хозяина», другая, а потом и свой бизнес сколотил. Квартиру купили, машину, всё, как у людей и даже где-то лучше. Мир посмотрели – по два раза в год отдыхать за границу ездили. Детей подняли. И вот дом построили. Все мечты исполнились. Роман смотрел на сияющую хлопотливую супругу. На зелень за окном. На стены своего нового сруба. Всё – очень красивое. Надежное. На совесть. На года. «И не сказать, чтобы очень трудно строился, - думал, - С рабочими повезло, ответственные ребята попались, аккуратные. Влетел дом в копеечку, чего уж, но обошелся без кредитов, без долгов. Будем теперь коротать здесь свою подступающую старость. И магазин – в двух шагах. И лес рядом. И до речки – полчаса неспеша. Сосед говорит, рыбалка там классная".
- Внуки пойдут, - мечтала жена, - Им здесь будет раздолье!
Роман пытался подпитаться ее настроением, подключиться к ее радости, разделить ее восторг. Но не мог, не получалось, как не старался. Какая-то тоска внутри, какое-то несоответствие больно кололо его уже очень давно и почти постоянно. Зудело. Беспокоило. Иногда затихало, но потом с новой силой теребило нутро. Ругал себя за это непонятное, неосознанное и вроде бы беспричинное беспокойство, с которым не мог справиться: «Что это? Почему? Какое слово-то подобрать?» Злился на себя. Жена сказала, надо посуду в посудомойку поставить. Поставил. Заметил: хочет, чтобы обнял. Обнял, ощутив ее родное энергичное тело и домашний, умиротворяющий запах. Умиротворился, но знал, что через мгновение чувство покоя пройдет. Улетучится. И снова накроет необъяснимая тревога. О чем? За кого? Не догадывался.
Вышел на крыльцо. Рассветы в июне ранние. Небо легкое, прозрачное. Погода завтра будет хорошая. Скоро и баньку закончим. «Чего ж тебе, Ромка, неймется, не хватает? - обижался на себя, - Всё-то у тебя чин чинарём. Дети – загляденье. Работа непыльная, фирма работает по накатанной. А покоя почему нет? Не умеешь ты, дурак, радоваться! Не приспособился! Не научился». Жена крикнула, что пошла спать. Ответил, что прогуляется до реки. Скрипнул свежевыкрашенной калиткой, направился вдоль высоких соседских заборов, за которыми торчали кусты сирени. Глотал влажный утренний воздух, наполненный цветочными запахами и птичьими голосами. Вспомнил, как пару часов назад, поднимая очередной тост, сосед-старик говорил ему о том, что он, Роман, все свои мужские задачи выполнил. Дом построил. Дерево посадил. Вырастил сына. А остальные гости добавили: «И дочь-красавицу!» Дочь засмущалась, прильнула к зятю. Роман улыбнулся. С зятем ему тоже повезло.
Шел быстрым шагом. Строевым. Ноги-то помнят. Только ноги и помнят. Думал о том, что надо, наверное, снасти купить. Для рыбалки. А может, и лодку? Река текла тихо. Мелкая, потому что. Искупаться что ли? Роман снял обувь, завернул джинсы, вошел в воду. И руки опустил. Приятная вода, свежая. «Надо обязательно чем-то заниматься. Что-то делать. Иначе одурею, - корил себя Роман, - Но фирму расширять не буду. Риски сейчас большие. А народа мало. Идет неплохой доход, да и ладно. От добра добра не ищут».
Сел на траву. Подумал о том, что жена уже спит. Откуда-то издалека ветер донес звуки музыки. Выходные, народ всю ночь веселится. Вверх по течению звучала песня, которая показалась Роману знакомой. Но не мог разобрать ни мотива, ни слов. Пошел на звук босиком по росистой колючей траве, обходя широкие ивы и другие прибрежные кустарники. Песни заканчивались, начинались новые. Приближаясь к ним, Роман узнал – Высоцкого песни. Поклонником его творчества Роман не был, но помнил что-то про друга, который оказался вдруг, про горы, которые лучше гор. Про войну еще. Шел, сам не понимая, зачем, на эти песни, как на зов, и вывели они его к пикнику. Молодежь наслаждается. Остановился в отдалении. Двое парней и три девушки сидели у затухающего костра. Рядом – палатка. Молодцы, ребята, правильно отдыхают. Под хриплое пение смеются, говорят о чем-то. Роман не слышал, о чем, а вот слова песен различал отлично. Вслушивался. «Эх раз, еще раз!» - улыбался в такт плясовой цыганской. Присел в отдалении. Ребята его не заметили. И не надо. «Тяжелая судьба у него была, - подумал Роман о Высоцком, - Умер молодым. Говорят, спился. Но песни у него до души достают».
«Протопи…» - захрипел бард, точно обращаясь только к нему, к одному – Роману. Роман слушал очень внимательно, зачем-то пытаясь запомнить каждое слово. А слова-то были простые: «Я от белого свету отвык…» Не отвык Роман от белого света, не угорелый он, а песня, как гвоздь пронизала все его тело, всю его память, все его прошлое и настоящее, забивалась гвоздем внутрь и разливалась широко-широко. До костей пробирала. «Разомлею я до неприличности…» Роман схватился за голову, выпрямился, размахнулся, точно хотел сбросить с себя что-то неподъёмное, но оно вместе с песней наваливалось на него еще больше, накрыло его целиком – изнутри и снаружи. «Эх, за веру мою беззаветную…» Роману было тоскливее, чем обычно, но это была уже какая-то особая целебная тоска – горячая. «Сколько лет отдыхал я в раю…» - песня точно обнажала долгую старую рану, нарыв, и текла по нему, как чистая ледяная вода, вычищала или обнуляла огромную внутреннюю боль. «Пар горячий развяжет язык…»
Песня закончилась, молодежь, затушив костер, скрылась в палатке. А в голове, в душе, во всем обозримом и необозримом пространстве Романа голос певца и его слова звучали оглушительно, не переставая. Он смотрел на предрассветное небо, на реку, на бурную разноцветную зелень, но не различал ни контуры, ни оттенки. Из него вырывалась песня, хотя он молчал. Широко раскинул руки. Повернулся туда-сюда. Вскочил. Присел. Наклонился. «Протопи…» - двигался Роман из стороны в сторону, коряво, грубо, резко и плавно. Вертел головой. Закидывал ее к небу, затем опускался всем телом и снова вскакивал куда-то в безграничную пустоту. «Протопи!» - вытягивал руки вверх и бросал их, как ненужное и тяжелое. «Протопи!!!» - требовал от самого себя или от кого-то незримого. Споря. Ругаясь. Скандаля. Неслышно. Всем телом и всеми внутренностями.
Со стороны выглядел, как буянящий пьяница. Или как буйный помешанный. Дрался на кураже с воздухом. Отчаянно ласкал его. Обнимал. Потом снова вступал в бой. Беззащитно опускался на землю, в ярости прыгал. Телом своим умолял, выпрашивал, уговаривал, требовал, приказывал: «Протопи». Плясал какую-то горькую и смешную, дикую, ликующую пляску. В оторопи: «Протопи». В негодовании. В бесчеловечной испуганной ненависти и в суровой, бесстрашной, безмерной любви.
О чем плясал? Кому выплясывал свою тоску? Духам, которые молотили его товарищей, да и его с высоты? Сереге, который катался в кровавой пыли и в агонии? Командованию, которому было насрать? Женщине на жаре в черном, которая смотрела из-за угла, на них, входивших в аул с калашами наперевес? Сержанту, который выстрелил в нее? Обкуренному водиле из колонны? Артуру, которого не прикрыл, хотя мог? Его матери, которой, хоть и был номер, не позвонил? Другому срочнику, который так и не научился стрелять в живую цель? Себе, выполняющему жестокий приказ?
Выжил и забыл. Не помнит ничего. Нет лиц. И фигур нет. Пыльная мутная палящая пустота. Не вглядывайся в нее, Ромка. Не тереби. Не мучайся. Протопи. Сотри. Отринь.
Нечего ворошить. Было и сплыло. Даже, когда афганцам выплаты пошли, не стал документы оформлять. «Не заслужил эти полторы тысячи в месяц», - отрезал. Себя отрезать хотел от этого.
Упал ничком. Тело помнит. Бросился и зарылся. Дышать не хотел, да и не дышал. Пальцы крепко сжали мокрую утреннюю землю. И то, что ниже земли – твердое, прочное. И стало Роману хорошо. Хорошо растекалось, как влага. От земли в него и из него обратно – в природу. В вечное. И не был он больше Романом, а был мокрым, жирным, мягким, нагретым, парным смешением. Не внутри, не снаружи, а везде. Хорошо, когда ты не человек, не животное, не земля, не вода, а всё вместе. Вот тогда торжествует покой. Благость и благодать.
- Вам плохо? Эй! Мужчина! Чего это вы? – чьи-то слабые руки касались Романа, - Помоги, я одна не справлюсь. Он тяжелый!
- Вроде дышит! Может, пьяный? – другие руки, более уверенные, перевернули его на спину. Роман почувствовал солнце на своем лице, - Похоже, не пьяный. Не пахнет. Скорую вызывай! У меня телефон сел. У тебя? А какой номер? 112? – рука легко похлопала Романа по щеке. Не хотел. Но собрался. Открыл глаза.
- Вы как? – увидел в лучах прозрачные волосы девушки, силуэт парня поблизости.
- Всё хорошо. Не надо скорую, - выдавил из себя.
- Вам что-нибудь нужно? Вставайте! – заставляла его девушка.
Встал. Осмотрелся. Подумал, что хорошая у нас молодежь. Протянул руку парню. Тот пожал удивленно:
- Точно у вас все хорошо?
- Да, отлично всё! Спасибо! Недалеко тут живу.
И зашагал вдоль реки, вдоль лесочка. К заборам коттеджного поселка, в котором построил дом. Шел, счастливый, точно заново родился. Обновленный какой-то. Ясный-понятный для самого себя. Чёткинский-зачётный. В танце или потом в земле вызрело понимание всей столько лет его теребившей тоски. Понимание и, как следствие, решение. С решением, как с калашом наперевес, вошел в новый красивый дом. Жена уже суетилась на кухне. Не удивилась, что всю ночь пропадал. Обняла, сказала, что на воздухе крепко спиться. Поставила на стол тарелку с завтраком.
- Поеду я туда, - глядя в чашку с кофе, сказал Роман, - Надо мне.
Думал, жена будет отговаривать. Найдет кучу аргументов. Слов у нее всегда много. Только бы не плакала. Испытание это для нее. Виноват.
- Детям сам скажи! – всхлипнула, - А я ведь уже с февраля знала, – вышла на улицу. Чтоб не видел, как плачет.
И провожала, как на рыбалку. Делово. Понятные слова говорила. Не нервничала вроде. Сын молчал. Ну и Роман ему тоже отвечал молча. Только дочка плакала сильно. Зять ей про полгода говорил. Полгода – это недолго. Внук еще не родится к этому времени, а дед уже довоюет своё. За сына, за зятя, за внука. Чтобы они не знали, что кровь в пыли становится черной в момент. Землей становится. Вот в такую землю жена скоро яблони посадит. Через год зацветут. А пихты растут долго. Из их веток отличные веники для баньки получаются. Потому и сажал. Для баньки по-белому. «Успею еще протопить», - спокойно, блаженно, благодатно не столько думал, сколько чувствовал будущее Роман на ленточке. Да и за ней.