Глава 25
В холодной ненависти к Максу Дина и поселилась. Это был ледяной куб, напичканный множеством ячеек. Дина открывала их каждый день по очереди и вынимала оттуда что-нибудь, связанное с Максом. Не обязательно воспоминание. Ей было неважно, что именно окажется у нее в руках. Например, янтарные глаза. Их Дина аккуратно штопала черными нитками и откладывала в сторону. Она не торопилась. Растягивала удовольствие, смаковала. Заставляла себя открывать ячейки не все сразу. Максимум две – одну утром и одну вечером, перед сном. Иногда, если накрывало сильно, и где-то у сердца начинала тонко-тонко дрожать ниточка нежности, грозящая проникнуть внутрь и затопить собой все, Дина позволяла себе использовать неприкосновенный запас. Еще одну дополнительную ячейку. Но только одну. Иначе надолго не хватит.
В безопасном ледяном пространстве, у ног Дины застыли в неуклюжих корчах - ямочка на подбородке, его манера спать без подушки, его настойчивые губы, его смех, его идеальной формы ступни… А сколько еще лежит в ячейках?.. Дина улыбалась. Запасы ее сокровищницы неистощимы. К счастью, у Макса много достоинств.
Когда появился этот образ, испугалась, полезла почитать, не сошла ли она с ума. Обдумав все, успокоилась: выходит, она просто немного «забуксовала» на ненависти и злости. Ничего страшного. Ненавидеть приятнее. Гораздо приятнее, чем любить. И потом, Макс не один в этой компании. Не такой уж он исключительный, чтобы вся ненависть обрушилась только на него. Дина ненавидела зиму, хмурое небо, ненавидела ветер и самолет, гудящий над крышей. Зло смотрела на солнце, если вдруг оно надумывало выкатиться на небо, шикала на голубей, слетавшихся к подъезду к окну бабы Нюры с первого этажа, хотела прибить соседей, которые по утрам громко топотали ногами на лестнице, бесилась на весь мир, что вздумал отметить Рождество и Новый год.
Костя почти все время был дома. Если бы он знал, какой силы ненависть испытывает Дина к Максу, то, наверное, позавидовал бы ему. Захотел бы сам искупаться, хотя бы в таких эмоциях. Все лучше, нежели безразличие и равнодушие. Но Костя не знал. Никто не знал. Потому что Дина вела себя спокойно. От сеансов психотерапевта она отказалась, также, как и от успокоительных, которые раздобыл по своим каналам Костя. Когда он встревоженно уставился на нее, нашла в себе силы улыбнуться:
– Кость, не надо… правда. Я не хочу привыкать к таблеткам. И не бойся, пожалуйста, я не собираюсь ничего с собой сделать…
Костя верил и не верил. Растерянно звонил доктору, что-то уточнял, о чем-то советовался. Видимо, ему сказали на Дину не давить, потому что больше он с этими разговорами к ней не приставал.
– Динуш, у Пал Палыча без тебя не клеится… Может быть, ты напишешь ему материальчик? Он очень ждет. Вдруг тебе захочется?
Дина мотала головой. Нет. Как можно что-то писать, если внутри дыра, огромная, космическая, а в центре нее огненный шар ненависти. И больше ничего. Сожжет все эта ненависть. Испепелит. Оставит горстку пепла. Потому что она не для созидания, а для уничтожения. Вот уничтожит Макса, расщепит его на молекулы, тогда уж и за писанину примется. Наверное. Дина теперь ни в чем не была уверена.
Неожиданно она согласилась на иглоукалывание. Уж очень ей понравился забавный маленький китаец, которого приволок Костя. Где он его умудрился раздобыть? Бянь Цюэ. По-русски он знал всего несколько слов, в остальное время – улыбался и загадочно щурил черные глаза. Дина звала его ласково – Бенечка.
Бенечку привозил Костя. Только потом Дина узнала, что для этого он мотался с ним два часа в одну сторону и два часа в другую. А она все гадала, куда он исчезает? Поначалу боялся уезжать, названивал каждые десять минут, а когда она была в туалете и не ответила, он развернулся через сплошную и, ворвавшись в квартиру, чуть не выломал дверь в сортир. После этого Дина процедила, что если он не перестанет ее караулить, она выгонит его прочь. Неизвестно как, но Костя взял себя в руки. И стал оставлять Дину одну. После сеансов с Бенечкой она, как правило, спала. Спала долго и глубоко. Так Косте было менее страшно.
На первом сеансе, закончив кланяться, Бенечка пробежался теплыми пальчиками по всему ее телу. Пару раз нажал на какие-то точки, от чего Дина взвыла. Китаец радостно потер маленькие ручки и закивал, как будто был рад доставить удовольствие. Потом он прижал обе ладони к сердцу и, подняв жиденькие брови домиком, сочувственно почмокал губами. Дина рассмеялась. Постучав по сердцу, мотнула головой, а потом, схватив крем, зверски оскалила зубы и принялась резко откручивать пробку. Откручивала и все поглядывала на кроткого Бенечку: понимает ли, что она готова кое-кому также сковырнуть голову? Какое уж тут сердечное страдание. Тут рафинированная ненависть. Прозрачная, как слеза.
Бенечка, может, что-то и понял. Но разве узнаешь по его безмятежному, круглому, как луна, лицу? Он открыл чемоданчик и принялся колдовать над иголками. Дина закрыла глаза. Через полчаса иголки следовало подкрутить. Дина думала, что со стороны она похожа на дикобраза. Или больше на рыбу-ежа. Так же раздулась от злобы, еле сдерживая внутри яд.
По комнате струился горький запах полыни. Бенечка жег специальные сигары. Тихонько давил, мял, поглаживал. Непонятно почему, но Дине было приятно. То ли ненависть сублимировалась в боль, то ли наоборот. Неважно. Главное, в эти моменты доступ в ледяной куб был закрыт.
В Новый год Дина потребовала мандаринов, шампанского и… больше ничего. Костя подчинился. Курила, ела мандариновые корки, как в детстве, когда деликатес был только на Новый год, и хотелось растянуть удовольствие. Не было даже елки. Дину это вполне устроило. Она зажгла свечи и слушала, как Костя читает ей вслух Диккенса. Прислушивалась к его бархатистому голосу, удивлялась. «Ему надо книги начитывать», - подумала, засыпая. На столе поблескивал браслет с изумрудами. Куда она его будет носить?
– Костя… а какой он твой сын? - на следующий день спросила Дина. – И зачем ему улитки?
Костя снял очки, потер глаза. Дина на мгновение представила, что он сейчас сотрет их с лица. Ну, они же блеклые, невнятные, будто едва нарисованные, а он их сейчас возьмет и сотрет окончательно. И станет похож на яйцо. Высшей категории.
– Илья? – удивился Костя. – Илья высокий, - почему-то рассмеялся он. – Не лысый еще. Клаша умерла, и он живет один. А улитки ему нравятся… Это у нас семейное… - Костя развел руками.
– Клаша? – переспросила Дина и попыталась откусить заусениц.
– Да… Клаша. Клавдия,- подтвердил Костя и мягко убрал ее палец ото рта.
– Какое необычное имя. Редкое. А от чего она умерла?
Дина понимала, что проявляет совершенно нездоровое любопытство, но остановиться была не в силах. Так на похоронах незнакомые люди с опаской заглядывают в гроб – и страшно, и любопытно. Стесняются этого, глаза отводят, и все равно потом опять смотрят. Аварии на трассе разглядывают. Охают, а сами жадно скользят взглядом по покореженным автомобилям. Вот этим сейчас занималась и Дина.
– Онкология.
– Ты знал? – Дина внимательно посмотрела на Костю.
Он опустил голову, вздохнул, а потом взглянул прямо на нее.
– Да. Я давал Илье деньги. Меня она видеть не захотела. Не простила…
Дина встала и подошла к Косте совсем близко. Он сидел, не шевелясь, только слегка подрагивали кончики пальцев, будто перебирает невидимые струны. Она тихо провела рукой по его лицу. Коснулась бороды, заметила, какими глубокими стали морщинки в уголках глаз, а белки покрылись россыпью лопнувших мелких сосудов. Издали она этого не замечала. А может быть, просто не хотела замечать. Костя для нее, как бестелесный призрак, почти дух. Оба замерли. Она, потому что страшилась его запаха, а он боялся, что Дина опомнится, брезгливо встряхнет рукой и отойдет подальше.
За окном затрещали залпы, разноцветные змейки проплыли по черному небу и, вспыхнув напоследок, погасли. С улицы раздался громкий смех, а потом свист. Костя едва слышно выдохнул и вдруг прижал Дину к себе. Испуганно остановился и закрыл глаза. Дина наклонилась и тихо поцеловала его в губы. Они были мягкими и безвольными. Флешбэком заискрилось в мозгу, как напористо и жадно целовал ее Макс. До крови, до крошек зубной эмали. Была бы одна, сразу бы кинулась в свое логово – ледяной куб. Но тут Костя. И она сама полезла к нему с поцелуем. Не из жалости, а потому, что все-таки надо как-то жить. Выходить на работу, идти в клинику и решать проблему с ребенком, да много всего.
Смириться тоже как-то надо. Потому что сквозь жгучую ненависть всю новогоднюю ночь Дина прождала поздравления от Макса. Его звонка или хотя бы сообщения. Заранее подготовила слова – ядовитые, колкие, жалящие, как оса, на которую ненароком наступили. Впрыснуть все до капли, чтобы отрава заполнила его изнутри и уничтожила. Не жалко. Никого. Даже его больную Машу.
Костя встал и, приподняв Дину, пошел с ней в спальню. Поцелуи его становились нетерпеливее, но всякий раз он останавливался и, обхватив ее лицо, вглядывался, как будто спрашивал: можно? Он был с ней нежен.
– Все будет хорошо, Динушка, - тихо говорил он, прижимая ее пальцы к губам.
Она, не моргая, смотрела в потолок. Отблески гирлянды от наряженной во дворе елки переливались на шторах. Как фальшиво и глупо звучит эта фраза. Она думала о том, что когда-то Костя стал для нее таблеткой, которая позволила поверить, что без Макса можно спокойно жить. Не сработало. А теперь она снова готова принять все то же бесполезное лекарство. Но и выхода другого нет.
Собирая осколки глупой своей любви, глубоко порезалась, но все-таки кое-как сгребла их в кучу, не ходить же по ним босыми ногами? Тихонько воя от боли и жалея свои раны, завернула осколки в пленку, обклеила скотчем и запихнула, не глядя, в самый дальний угол своей души. Как в пыльную антресоль. Рану решила заклеить пластырем. Вот Костя и сгодился. И тогда, и теперь. Главное, терпеливо подождать, когда затянется порез, не сдирать повязку раньше времени. Чтобы шрам не напоминал о прошлом, сделать лазерную шлифовку, да и вообще поменьше смотреть на то место. Иначе появится соблазн расковырять. Один раз она уже такую ошибку совершила. Больше не станет.
– Поехали, Динуша, отдохнем, - осторожно предложил Костя. – Тебе нужно.
Она повернула голову, чуть улыбнулась. В душе шевельнулась благодарность. Костя прав. Ей нужно. Нужно как-то жить дальше.
Через два дня они улетели.