Предатель

(Эдварду Дамм. Основано на реальных событиях прошлого века)

Под окном с дерева на дерево перелетела маленькая любопытная птичка. Её несомненно привлекал кусочек хлеба, лежащий на столе, среди кипы листков бумаги, баночек гуаши и карандашей.

Она давно наблюдает за мной. Уже третий час я сижу и пишу планы по боевой и политической подготовке для политрука. Его просьбы в виде приказов всегда мягкие, но не терпящие отказов и отсрочек.

На улице красота. Весна. Природа все краски свои разлила по округе, все ароматы от горизонта до горизонта. Яблони, вишни цветут. А у птиц, по-моему, праздник Вечной весны в самом разгаре.

Уже второй год, как я прохожу здесь службу, в Западном военном округе, если коротко. Советский союз большой, но мне довелось попасть именно сюда, в Белорусскую ССР. Маленький, ничем не примечательный городок Брест, с польской историей. На краю городка стоит наша часть, какие-то мастерские вокруг, достопримечательностей мало, в увольнение мы ходим больше в «столовку» местную перекусить, да на танцы в ДК. Если бы не сады и парки, Брест показался бы со стороны больным и неуютным городком.

Смотрю на кусочек хлеба от завтрака. Бьюсь об заклад, что птичка-синичка его скоро стащит. Если успеет, и я его не доем первым. Птичка-синичка. Я не знаю кто она, а потому просто так её величаю.

Иногда отпиваю чай и откусываю от хлеба. Работы мне до обеда хватает. Никто не отвлекает, никто не побеспокоит. Это и есть мои маленькие преимущества в службе. Штабной писарь я, и к тому же уже второго года службы.

Из правого нагрудного кармана гимнастёрки я достал последнее письмо от Анны. Перечитал и снова посмотрел в окно.

«Лиебе Эдвард!», как это тепло и нежно у неё выходит. Анна всегда пишет мне по-немецки. Я не знаю, проверяют письма или нет, мне об этом никто не говорил, претензий не было. А я и не скрывал никогда, что на Родине моей, в Грузии, в селении Катариненфельд живут только немецкие поселенцы. У нас своя школа, своя церковь, многие из жителей знают только немецкий язык. И там часто случается, что вся жизнь проходит только среди своих. Как это сейчас далеко от меня! Там мама, брат, Анна.

Анна говорит по-русски, но писать может плохо, а потому и пишет по-немецки. Язык Гейне и Гёте в её письмах красив необычайно. Вот и сейчас снова на душе разлилось тепло. «Лиебе Эдвард!»

Её письма несут положительную энергию, они заряжают меня жизнью и светом.

Писарем служить сложно, но если привыкнуть и хорошо делать свою работу, то можно иметь много послаблений. Меня ценили, кроме почерка, ещё и за знание немецкого языка. Пайку масла давали двойную. Я переводил все газеты, что оказывались у нас из-за речки, все листовки, что немецкие патрули швыряли на наш берег.

Политрук выбил в военторге несколько словарей, и я мог часами сидеть за ними вместо строевой подготовки. Это радовало. Маршировать я не любил, да и не умел особо. Что в этом хорошего «Раз-Два!», «Раз-Два!» «Айн-Цвай!»

Анна писала много. Письма от неё приходили бы каждый день, но на почту ездили не ежедневно, а потому иной раз привозили сразу по два-три, а то и по пять писем с розовыми цветочками.

Почтарь восклицал всегда почти одинаково:

- Везет тебе, Эдик! Любит коханочка-то! — Вот это любовь! Да!

Я тушевался, забирал письма и уходил куда-нибудь, где мог бы остаться с Анной наедине.

Утро 22-го июня разорвало Вселенную. Всё живое раскололось напополам. Все живые, все оставшиеся в живых разорвали свои жизни на две неровные части, где «до» было временем соловьёв, весенних полевых цветов и выпускных вечеров, а «после» мраком и смертью.

Мне не пришлось одеваться. Взрывы и свист застали меня спящим за столом в штабе. Я просто не успел вчера закончить с газетами и банально уснул прямо лицом в стопке бумаг.

Вскочил и замер. Первое, что мной овладело — была паника! Страх! Страх! Я понял, что сейчас меня убьют! Ни с того, ни с сего, прыгнул в окно, упал, вскочил. Сначала бежал пригнувшись, потом снова упал, пополз. Голова свистела, все вокруг дрожало, утро тонуло в клубах дыма, поминутно погружая действительность в тьму. У меня разрывалась голова. Что делать, куда бежать? Ни мысли, ни помысла, ни идеи.

Боже! Как ещё можно тут винтовку хватать! И куда с ней? В окоп?! Я не помнил ни где моя винтовка, ни где был мой окоп.

Господи! Майн Готт! Легко верно, геройствовать, когда вокруг так не ухает! Мысли летали, бились о череп, падали куда-то вниз. Тошнило, во рту было сухо. Я не хотел умирать, организм сам по себе сопротивлялся этому, о геройстве он молчал, о подвиге тоже. Кто-то же должен нас построить! Но кто?! Кто-то должен и команду какую-нибудь дать! Но кто, где?! И тут...

И тут прилетело, как от Бога!

Самого взрыва я не услышал. Просто что-то тёплое, сладковатое, огромно-темное накрыло вдруг и больше уже не выпускало, не отпускало от себя. Завернуло и прикрыло глаза.

- Ба-ра-бах! Та-ра-дах!

Прошла какая-то вечность.

Темнота так и висела. Нет, скорее медленно плыла. Сквозь ровное гудение в ушах я услышал будто горное эхо. Знакомая речь. Говорили двое. Не на русском, но тем не менее, на родном мне языке.

- Йенс! Хиер гибт нур Тоте! Йенс! Тут только мертвые!

- Зух вайте! Ищи дальше!

Слышно было, как второй немец пинал что-то сапогами, тяжело дыша, оттаскивал кого-то. Я боялся пошевелиться, но видимо, судьбе было угодно, чтобы меня нашли.

- Хиер! Кук маль! Эр атмен! Иди сюда! Смотри! Он дышит!

Меня оттащили к стене и прислонили с ней спиной. Пока один солдат держал в мою сторону дуло автомата, другой вывернул все карманы, вытащил все документы, фотографии тоже. И письмо последнее от Анны. В сердце кольнуло. Они же могут прочитать! По-немецки, там всё по-немецки!

Анна писала пусть как школьница, иногда наивно, но так всегда тепло, с такой любовью. У меня сдавило дыхание. Я прикрыл глаза, мне стало вдруг безразлично, умру я или вдруг нет.

Вокруг были жуткие запахи. Подташнивало от гари, от чего-то сладковатого, свежего. Пахло кровью.

Я не понимал происходящего. Я не чувствовал ни времени, ни пространства.

Тот что с автоматом, скомандовал.

- Steht auf! Schnell! Встать! Быстро!

Самое свежее, что было в комнате, была смерть.

Я неуверенно приподнялся. В глаза старался не смотреть. Почему-то вспомнилась Ома (бабушка). Она всегда говорила:

«Злой собаке в глаза не смотри!» «Sieh einem bösen Hund nicht in die Augen!» Я сглотнул. Может именно сейчас был тот самый случай.

Меня отвели в какую-то комнату. У окна стоял офицер. Спиной ко мне. Он спокойно, даже слишком спокойно, рассматривал что-то в саду. Среди покорёженных деревьев ничего не было видно. Я вспомнил про птичку-синичку. Как она-то, бедная?! Выжила ли? Зря я ей хлеба не дал тогда.

Офицер медленно повернулся. Он с любопытством, долго разглядывал меня.

- Шприхст ду дойч?

Я кивнул.

- Хочешь жить?

Этот немец совсем неплохо говорил по-русски. Два вопроса. Один так, другой эдак. «Хальб ауф русишь, хальб ауф дойч».

-Хочешь жить? — ещё раз переспросил немец.

- Яа! Ихь виль лебен! Да я хочу жить!

- Гут! Слюшай сюда! Ти немец, как я понял, немецкий поселенец, из тех старих немцев! А значит не коммунист, не командир, не политрук, просто зольдат! Я читал бегло твой письма, письма твоей невеста! Гут! Зер гут! У меня есть тоже невеста в Кобленц, тоже Анна зовут! Я тебя понимай, ты понимать меня! Я спасу тебе жизнь!

- Ты понимать все?! — Hast du alles verstanden, was ich gesagt habe?

Я снова кивнул.

- Сначала будешь переводчик! Нужно всех пленных расспрашивать! Я не могу быть там-тут везде один! Поможешь!

Потом отправлю в Германию! Хочешь жить — иди работай!

- Да, господин офицер!

Я, наверное, предатель теперь. Я не иду в атаку на фашистов, не бью эту мразь, как сам же писал в боевых листках, не умираю со словами: «За Родину» За Сталина!»

Нет, я точно теперь предатель.

Переводить пришлось много. Из-за моих переводов никого не расстреляли, по крайней мере при мне. Мне повезло, я ни разу не встретил своих сослуживцев. Или все погибли в то воскресное утро, или пленных за эти первые месяцы войны было уже слишком много.

Офицер не обманул. В конце сентября меня с санитарным поездом, полным раненных немецких солдат отправили сначала в Берлин, а потом дальше, в сторону Баварии. Военнопленных в Мюнхене отделили от остальных и на грузовике отправили в Штутгарт под конвоем из двух молодых солдатиков. Можно было бы на них и не тратиться. Бежать всё равно было некуда.

В пригород Пфорцхайма мы приехали к вечеру. Вокруг по холмам миниатюрными и ровными спиралями убегали вдаль виноградники. В груди закололо. Как это было мне близко! Я как будто домой возвратился в далёкую Грузию мою, в мой родной Катариненфельд.

Здесь виноградники были везде и работа на них основной, особенно в весенне-осенний период. Я совсем не ориентировался, хотя солдат сказал, что мы находимся километров пятьдесят от Штутгарта.

Вот и всё!

Теперь я точно предатель. И обратной дороги мне теперь точно нет!

Утром были распределения на работы. Унизительно и очень стыдно. Мужчин в городке почти не было. Восточный фронт съедал все ресурсы. Здесь оставались какие-то полицейские, инвалиды.

Мы стояли в одну линию, а какие-то женщины, фрау с каменными лицами, ходили вдоль строя, и щурясь, всматривались в нас, в наши руки, лица, требовали открывать рот. У двоих были в руках хлысты. Меня трясло от холода и страха.

Мимо прошла немка в пальто, на ногах резиновые полусапожки, руки не холенные, рабочие руки, лет под сорок, наверное. Остановилась:

- Ich nehme diesen Mann! Buchen Sie ihn, bitte! Я заберу этого парня. Оформите, пожалуйста!

Невольничий рынок какой-то! Боже, как это унизительно! Но обратной дороги все равно не было!

Позади не было ничего более и даже образ Анны с каждым днём тускнел. Всё бытие, всю действительность заполнила Германия осени 1941 года, первого года войны с СССР.

Я слегка склонил голову. Я был готов ко всему, но одно знал точно. На колени я теперь точно не встану!

Работа была не каторжной. Обычная работа, во многом понятная и близкая мне по Катариненфельду, где всё было почти так же. Я любил работать, любил работу как таковую. За несколько дней я и амбар им поправил, и картофель в поле собрал. Хозяйка несколько раз проходя мимо, говорила своё короткое: «Гут!»

Еду мне приносила симпатичная младшая сестра хозяйки — Мари.

В первый же день я удивился изумительному вкусу фасолевой похлёбки. Именно так делала когда-то моя мама.

Похлебка была горячей и очень сытной. Мне стало теплее. Не такие ж они и злые, — эти немецкие немцы.

Ночами часто снилась мама. Странно. Анна почти не снилась. А мама снилась часто, сон почти повторялся, обрывался как-то, но всегда в следующие ночи снился чуть далее. Во сне мама выходила вечером из дома и шла через двор к калитке. Сначала сны обрывались именно на этом. Но потом всё чаще мне снилось, что ещё чуть-чуть и она уже подойдет к забору, заглянет через него, за горизонт. Смысла сна я не понимал, но от маминого почти реального присутствия становилось теплее на весь день.

Сначала Хельга забирала и отвозила назад меня каждый день. Но вскоре, переговорив с комендантом, она устроила меня к себе в дом постоянно. Меня радовало, что что-то менялось в лучшую сторону.

Мари, как мне показалось, заинтересовалась мной. Она с удовольствием приносила мне завтрак, обед, что-то болтала, смеялась, когда я неправильно произносил слова. У меня и в мыслях не было, что между нами могут быть какие-то отношения, это казалось невозможным. Но жизнь оказалась сложнее войн, катаклизмов и катастроф. Сложнее и выше.

Зима быстро закончилась. Здешние зимы были такими же, как в России осени.

К весне я полностью отремонтировал второй амбар, поправил бесконечный забор, залатал крышу. В феврале мы все втроём уже работали на виноградниках. Подвязывали лозу, натягивали проволоку, пропалывали, обрезали. Работы было настолько много, что мы почти никогда не укладывались в световой день. Мне удалось одному поправить несколько шпалер, а одну даже заменить.

Мари становилась мне ближе и ближе с каждым днем. Ее наивность, чистота обезоруживали, я старался чаще угождать ей. Если она делала что-то в сарае, я невольно перенимал её работу. Её улыбка с утра настраивала меня на весь день.

Вселенная любит завершённость, по крайней мере, мне так показалось тогда, в 1943 году. Несмотря на Войну и положение полупленника, я был в те годы очень счастливым человеком. Прошлое уходило со всеми страхами, с первой большой любовью, с материнской нежностью. Уходило и таяло на глазах.

Я наполнялся чем-то новым, может новой Родиной, может домом, потерянным там, где-то далеко на Кавказе. Я будто снова обретал сейчас самого себя, немца, трудолюбивого, нужного, и даже, вот, как мне кажется, и любимого.

Этот день настал. Непогода застала нас с Мари у амбара, куда мы и забежали, чтобы переждать внезапную весеннюю грозу.

Мы целовались в совершенно дикий, какой-то апокалиптический дождь. Громыхал гром, ветер рвал крышу, а мы будто не чувствовали всего этого. Мы были в эти минуты частью огромного, может даже бесконечного, мира любви и счастья.

Осенью мы поженились. Хельга приложила большие усилия, выправляя мне документы. Каждый вечер она молилась, и я однажды случайно услышал, что она Благодарила Бога за то, что в их семье появился добрый и трудолюбивый мужчина. Из шкатулки тогда исчезли фамильные драгоценности. Как оказалось, мои новые документы стоили дорого.

В 1944 году у нас с Мари родился сын. Мы назвали его Эдвардом. Эдвардом младшим.

Сон был цветным, добрым, почти бесконечным. Мне снова приснилась мама. Она вышла из дома, мягко притворив за собой дверь. У калитки остановилась, открывать её не стала. Просто положила руки сверху, сжав в кулачках сухие, но еще упругие жерди и стала смотреть вдаль, щурясь от наступающих сумерек. Губы чуть шевелились, можно было разобрать и слова:

- Ich weiß, dass Edward am Leben ist! Я знаю, Эдвард жив!

Влажные глаза, уже давно забывшие, что такое слезы, не моргали. Жив и слава богу!

Я крикнул ей: «Мама! Я жив, жив!» и проснулся.

Сон будто подошел к своему финалу.

Маленький Эдвард удивительно походил на свою бабушку, мою маму. Всегда, когда я видел его милое личико, на душе становилось светлее.

С его рождением я соединил две важные мои ниточки воедино. Соединил и стал жить дальше. Теперь мне казалось, что все любимые и дорогие сердцу люди, рядом. Совсем рядом.

Эпилог (Nachwort)

Анна так и прожила всю жизнь одна. Она долгие годы жила в полной уверенности, что Эдвард вот-вот и вернется. В Сибири, в Прокопьевске, ждала, верила, молилась вместе с Мартой (мамой Эдварда), стараясь забываться в работе. После войны начала писать письма. Сначала во все мыслимые и немыслимые архивы, позже в министерство по переселённым лицам ГДР.

Она знала, она верила, она чувствовала, что он жив. И даже больше! Она знала, что у него другая семья, что он давно уже не жених ей, он просто часть Памяти, часть Веры и часть Надежды.

В 1957 году она получила официальный ответ из Германии, где сообщалось, что разыскиваемый Эдвард Дамм проживает с семьей в городе Пфорцхайм на земле Баден-Вюртенберг.

сентябрь-октябрь 2023 года, Трир.

Автор: Фёдор Фатин

Источник: https://litclubbs.ru/articles/49737-predatel.html

Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!

Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.

Читайте также: