Жду этого времени - когда, расправившись с делами - в основном бегаю в эти дни с бумагами по инстанциям, могу тихо сесть на кухне и погрузиться в воспоминания о маме. И пусть эти воспоминания грустные и писать их тяжело, но они о маме, и не просто о маме, а о том времени, когда мама ещё была на этом свете, ещё можно было её увидеть, обнять, прижаться к ней, погреть её руки в своих.
Вчера я остановилась на том, что пошла покупать маме похоронную одежду. Последние дни маминой жизни, маминого присутствия в этом мире были так спрессованны, так насыщены событиями, чувствами, что у меня получаются длинные повествования, описание одного дня растягивается на несколько рассказов. Ну и пусть, я не спешу, некуда и не к кому мне теперь спешить.
Я пишу и по привычке прислушиваюсь, что там в зале, вскидываю голову на каждый скрип, сижу в готовности бежать туда, к больной маме. А уже не надо: в зале тихо и даже уже маминой кровати нет (вчера увезли); если кто и скрипнет, то не мама; и бежать я могу только в пустой зал. Но вернёмся к платью.
Где мне искать для мамы платье, я не представляла. Во-первых, платье должно было быть для пожилого человека - а такое впечатление, что для пожилых у нас достойные вещи не шьют, во-вторых, платье нужно было для похорон. Каким-то шестым чувством я понимала, что во всяких фирменных магазинах, на площадках торговых центров мне его не найти. И я поехала на рынок - на крытый и открытый.
Но всё же утром, ещё перед похоронным агенством, забежала в несколько магазинчиков большого торгового центра рядом с моим домом. Одно платье мне там приглянулось. Шоколадного цвета, с мелкими цветочками, рукава и подол деликатно отделаны мягким хлопчатобумажным кружевом цвета топленого молока.
Платье по фасону было "бабушкино", но ясно считывалось, что эта бабушкиность - нарочитая, что вещь трендовая, на любой возраст, отлично подойдёт в том числе молодой девушке.
Меня в платье смущали рукава - узковатые в пройме и не большая свобода юбки. Вдобавок я не знала маминого размера, потому что во время болезни мама то ли похудела, то ли поправилась. Когда я маму мыла на кровати, то замечала, что в груди мама не большая, в попе вроде как похудела, а вот живот вроде как стал больше. Когда мы с сиделкой одевали маму, чтобы везти в больницу, я увидела, что стеганое пальто стало ей тесным в бёдрах.
То есть в размере платья ориентироваться надо было явно не на грудь. На бедра. Я предполагала, что теперь у мамы размер одежды где-то так 54. Естественно, похоронная одежда пусть будет лучше больше, чем тесна или впритык.
Вот по этой причине шоколадное платье меня смущало. А ещё - цена. Платье стоило 5000. Я много и хорошо шью. Точнее, шила. Я разбираюсь в тканях, понимаю, сколько в ту или иную вещь вложено труда. Тут цена явно была задрата, раза в два. Покупать не стала.
Поехала на рынок. Начала там обходить точку за точкой: платьев много, но все для лета, нарядные, для жизни, с вырезами, короткими рукавами или 3/4. А если попадались с длинными рукавами, то какие-нибудь шифоновые, с подъюбниками. Не то, всё не то.
Время у меня было, не поджимало, поэтому я в панику не впадала. Но всё же приуныла. Заглянула в очередной магазинчик на рынке, спросила платье для пожилой женщины, для бабушки. О том, для чего предназначалось это платье, я не распространялась, потому что мне хотелось жизненное платье, а не для гроба.
И вот в очередном магазинчике на мой вопрос о платье для бабушки продавец сразу ответила: да, есть, сейчас покажу. И вытащила Его. Очень уютное, комфортное, какое-то своё, родное. Будто бы домашнее, но в то же время можно надеть куда угодно - хоть в пир, хоть в мир.
Небольшая кокетка на пуговичках спереди, круглый воротничок из ткани платья, свободные, но не широкие рукава, нижняя часть платья - в деликатную сборочку под кокеткой. Полукруглые карманы в боковых швах.
Цвет - изумрудный, но только не яркий, а приглушённый, как речная заводь в тени под ивами. У меня сразу же выплыло такое сравнение. По изумрудному фону раскиданы серебристо-серые веточки. Ткань, правда, была не натуральная - полиэстер, но платье было такое мягкое, тёплое и уютное, что производило впечатление смесовой ткани - шерсть/хлопок.
В наличии был 52 размер и то ли 58, то ли 60. Несмотря на свободный крой, я всё же поостереглась брать 52. Взяла большой. Тем более что продавец говорила: платье маломерит. Забегая вперёд, скажу: платье маме оказалось впору, по ней, не большое.
Две с половиной тысячи. Я уже знала, что куплю это платье, я его нашла, но на всякий случай обежала оставшиеся магазинчики.
С тапками долго не церемонилась. Хотела надеть маме те, что были дома - почти новые, несколько раз надевали, тёплые, с опушкой, по типу маленьких сапожков, но сиделка меня сбила, сказала, что туда 👆 нужны новые, не надеванные. И я купила новые. Простые синие. Размером чуть больше, чем носит мама, потому что помнила, что умершему папе его привычный размер стал мал.
Иногда точит мысль: надо было начхать на сиделку и обуть маму в тёплые тапочки-сапожки́ - они были уютнее и красивее купленных новых. Правда, они были красные в цветочек, выпадали из общего маминого изумрудно-сиреневого фона. Написала и - да, вдруг поняла, что у мамы всё подобралось в этом цвете, даже цветы на венке. Приглушённый изумрудно-сиреневый.
А про тапки... Ну что уж теперь жалеть?.. Да и красные они были...
Купив всё необходимое, я позвонила сиделке. Она уже была на низком старте, ждала моего звонка. Я сказала, что всё купила, жду вас у больницы, пойдём в морг - отдать вещи, а потом на кладбище - договариваться о могиле.
Я поехала в больницу, в морг. Опять нахлынули тяжёлые воспоминания: сколько раз я в эту больницу в страхе привозила мамочку - то с обострениями, то с ухудшениями, то с нефростомой. Шлагбаум этот, кусты сирени, студенты, щербатый асфальт, навес у приёмного отделения, звонок, в который я звонила ночью - всё, всё памятное. А теперь я иду привычным путём, мимо всего памятного и привычного, но мамы со мной нет. И не со мной нет. Мамы нет вообще.
Приехала сиделка. Пошли к моргу. Я показала всё купленное сиделке. Ей всё понравилось, но особенно - платье и панталоны. Вышла уже знакомая нам работница морга без зубов, я отдала ей вещи, крестик на верёвочке. Дома мне на маму никак не удавалось надеть крестик. Он спокойно на ней висел, но только до той поры, пока мама, "работая", не обнаруживала у себя на шее и груди нитку. Всё, после обнаружения мама начинала нитку тягать, туда-сюда таскать - и в конце концов обрывала еë.
Поэтому в больнице и морге мама была без крестика. Я привезла его, отдала отдельно в пакетике. Работница всё взяла, но не ушла, стала переминаться с ноги на ногу и куда-то в пространство вещать, что, мол, не волнуйтесь, всё сделаем, но обычно принято благодарить... по средствам... кто сколько даёт... тысячу, две, три... Я дала тысячу, несколько сотенных купюр. Работница оттопырила карман, деликатно отвела глаза - вроде её это не касается, она не такая, я положила туда деньги, и она ушла в морг с одеждой.
Мы с сиделкой пошли к шлагбауму вызывать такси, чтобы ехать на кладбище.