Пётр Терентьевич с утра выгнал свою жену. Никогда такого не было за все 49 лет супружеской жизни. А сегодня не выдержал, выгнал.
-Давай, старая, собирайся и езжай, житья совсем нету от тебя, нечего тут! Может умишка наберешься!
Прямо так и сказал. Слово в слово. Чётко. Внятно. Жёстко.
Баба Вера глянула на него, как-то жалостливо, но ничего не сказала. Вздохнула лишь да у головы рукой повертела. А что ему докажешь, дурню старому? Собралась. Взяла вещи, гостинцы для внуков. Села в автобус да и поехала к старшенькому сыну. Благо, недалеко, всего пятнадцать минут на маршрутке.
А Пётр Терентьевич выпроводил жену, захлопнул дверь и пошёл по-хозяйски. На кухню, погремел кружками, в комнату, положил пульт от телевизора в кресло, покурил на балконе, не стал спускаться во двор. Тихо, спокойно, никто не зудит над ухом, не выгоняет, не ворчит, мол, задымил всё.
Включил телевизор. Полистал каналы. Скучно. Не нашёл ничего интересного. Выключил.
Оделся. Сходил на рынок. Постоял с мужиками у пивнухи. Пива не хотелось. Вернулся.
В обед подогрел супчик, нарезал ломтями сало, хлеб. Принёс всё в комнату, назло. Собрался было есть, да вспомнил, что ложку забыл. Приподнялся, по заведённой привычке, зычно крикнул в сторону кухни:
-Мать! Слышишь? Ложку захвати…
Вспомнил, что один. Осёкся. Вздохнул. Пришлось шлёпать самому. Принёс ложку. Поел. Вытер за собой столик.
Надо бы заняться делами, да не идут дела-то. Без бабки, без её наставлений, без упрёков и ругани. Ничего не спорится, ничего не строится. Махнул рукой, завтра, всё завтра.
К вечеру снова включил телевизор. Пощёлкал пультом. Дурацкие сериалы не стал смотреть. Новости тоже, какие новости без бабки? Зачем смотреть, если высказать некому? Плюнул. Лёг спать.
Сон не шёл. Пётр Тереньевич крутился и вертелся. И так неудобно, и этак не так. Еле уснул. Среди ночи несколько раз просыпался, выходил на балкон, курил в одиночестве. Хоть и не было постоянного шарканья, паровозного храпа и никто не бубнил, не спалось.
Утром, чуть забрезжил рассвет, взял в руки телефон. Прищурился, чтобы лучше видеть, нашёл в телефонной книжке номер абонента «бабка», нажал на вызов, потом вспомнив про гордость прервал звонок. Впереди был ещё один день.
Этот день показался длиннее предыдущего. Также не спорились дела. Также не смотрелся телевизор. И также было печально. К вечеру Тереньевич снова взял телефон и, набрав прежний номер, всё-таки сумел сказать суровым голосом:
-Ну что, мать, нагулялась? Давай уже, возвращайся, нечего тут!
Потом задержал дыхание от нахлынувших чувств, сглотнул и чуть дрогнувшим голосом произнёс:
-Без тебя худо…
Бабка Вера примчалась моментально, получаса не прошло. Вошла в квартиру, на ходу прибирая разбросанные вещи, отчихвостила Терентьевича за грязную посуду, завела стирку, протёрла полы, проветрила комнату, на ходу высказывая, мол, задымил всё…
А вечером они сидели, пили вкусный чай, кушали свежеиспечённые рогалики, обсуждали семейные новости, немножко, совсем беззлобно переругиваясь. Потом сели играть в лото, и бабка Вера, как обычно, выигрывала, а дед, возмущённо кряхтя, ворчал:
-Житья от тебя совсем нету! Не отдохнёшь как следует. Взяла бы, да съездила куда-нибудь, что ли…