Продолжение воспоминаний штабс-капитана А. А. Аноева
Карская долина, окаймленная с обеих сторон горными хребтами, представляет широкую равнину, протянувшуюся, почти до самой крепости Карса. Она вся изрезана дорогами, пересекавшими её в разных направлениях, и потому при наступившей темноте у нас ушло много времени на приведение всех колонн в порядок. Но вот, наконец, все пришло в надлежащий порядок, и отряд наш уже без остановок тронулся вперёд.
Ночь стояла теплая, безоблачная. Мириады звезд горели яркими огнями и, точно самоцветные камни, блестели в прозрачном воздухе. Всюду было тихо, даже как-то безжизненно, и только в турецких лагерях, расположенных по Аладже, кое-где мелькали огоньки костров, обозначая места нахождения турецких войск, которые, однако, не обнаруживали пока ничем приготовлений к встрече с русскими.
Казалось, турки еще не знали о нашем движении, но снятые ими повсюду аванпосты заставляли предполагать, что о наступлении русских им уже хорошо было известно.
У горы Кабах-Тапа, наша колонна была остановлена для привала. Как всегда, офицеры собрались по кучкам и толковали о "предстоящем деле с турками". А что "дело" с ними нам предстояло, и "дело серьезное" - это можно было предвидеть из того, что наш Перновский полк вместе с Тифлисским должны были атаковать позиции турок на Малой Ягне со стороны едва доступной, которая при значительном гарнизоне, была к тому же еще и хорошо укреплена.
Мне как-то не хотелось принимать участие в толках офицеров, я отошел в сторону, растянулся на лужайке и стал всматриваться в переливы сверкавших надо мною звезд. Мои мысли унеслись к далекой родине, милой Москве, где так недавно еще я видел свою старушку-мать; вспомнились её горькие рыдания, с которыми она, крестя и обнимая, провожала меня на войну; вспоминалась и та маленькая комнатка, из окна которой, бывало, я часто смотрел на эти-же самые звезды, и мне страстно хотелось, хотя бы через них, передать привет моим близким и друзьям.
Я так увлекся своими воспоминаниями, что не сразу даже заметил, как подошел и уселся около меня подпоручик Ревенский, только что перед тем переведенный из моей роты в другую. Это был еще совсем юный офицер, выпущенный недавно из военного училища в наш полк и перед выступлением в поход, назначенный ко мне в роту. Как прекрасный товарищ, он пользовался расположением всех офицеров и был общим любимцем моих солдат.
Ему пришла в голову мысль, по случаю своего перевода, проститься с людьми моей роты, и он убедительно стал просить меня разрешить ему это сделать, тут же, на привале.
Я хотел отклонить Ревенского от его намерения, опираясь на тот довод, что среди военных не считается добрым знаком прощаться перед боем со своими сослуживцами, но он продолжал настаивать на своей просьбе и с грустною улыбкой сказал мне: - Не знаю, капитан, почему, но я никак не могу отрешиться от мысли, что сегодня меня или убьют, или ранят.
- Полноте, возразил я Ревенскому, - и не думайте лучше об этом. Вы знаете, я уже давно обстрелянный солдат, и верьте, что почти всем так кажется, кто в первый раз идет в бой. Быть убитым или получить рану есть дело случая, но Бог милостив, мы с вами, может быть, не раз еще побываем под вражьими пулями и послушаем их звонкого пения.
Однако, мне не удалось рассеять мрачные предчувствия Ревенского. Он остался при своем убеждении и горячо поблагодарил меня, когда я, наконец, согласился на его просьбу. И ведь как это ни странно, а предчувствие не обмануло Ревенского: он действительно в тот же день был серьезно ранен; несколько месяцев потом лечился в госпитале, даже как будто и поправился там, но ненадолго: рана его имела роковые последствия, и он умер в том же госпитале, не увидев уже более своей родины.
Ровно в три часа ночи колонна наша тронулась дальше. У турок продолжали мелькать еще огоньки, но по-прежнему царила все та же глубокая тишина. Прошли еще пять, шесть верст, и на востоке начали показываться первые проблески утреннего рассвета: от гор пахнуло свежим ветерком, из ущелий стал медленно выползать густой туман, и вскоре вся окрестность покрылась такою непроницаемою мглою, что в двух шагах невозможно было ничего рассмотреть.
Полчаса спустя, туман, однако, начал рассеиваться и в блеснувших лучах показавшегося солнца сразу вдруг открылась, не более как в двух верстах от нас, гора Малые Ягны со всеми ее укреплениями. Приостановив движение, чтобы дать стянуться войскам, генерал Рооп (Христофор Христофорович) приказал нашему полку, как бывшему в голове колонны, завернуть правым плечом вперед и фронтом наступать прямо на укрепления Малой Ягны, приняв уже на походе боевой порядок.
Но едва лишь вызванные в цепь роты стали занимать свои определенные места, как на вершине Малой Ягны показался густой клуб порохового дыма, и вслед за тем первая турецкая граната с визгом пронеслась над нашими головами, ударившись где-то недалеко позади нас в землю. За первою гранатою пролетела вторая, за ней третья, и бой начался. Это было около 6-ти часов утра.
Еще цепи не успели взять настоящих дистанций от резервов, как к 1-му батальону подскакал командир полка полковник Белинский. Он налету сделал указания батальонному командиру, куда наступать его ротам и, крикнув солдатам, что надеется увидеть их скоро на горе, поскакал вдоль цепи к 3-му батальону, который, обогнув гору с правой стороны, начал в это время тоже развертываться в боевую линию.
Не забуду той минуты, когда полковник, проезжая по цепи моей роты и желая, вероятно, отдать еще какое-то приказание командиру батальона, приостановился было на минуту, как вдруг одна турецкая граната с шумом упала как раз между ним и мною и в тот же миг с треском разорвалась.
Меня обсыпало всего землею и в то же время так сильно ударило комком сухой грязи, что я даже свалился с ног. Падая, я видел, как поднялась на дыбы лошадь полковника Белинского, видел, как она потом понесла его куда-то дальше, но сам в первую минуту не мог уяснить себе - цел я или ранен. Ко мне подбежало несколько человек солдат, чтобы оказать помощь, и тут только я убедился, что, по счастью ни один из осколков разорвавшейся гранаты не зацепил меня.
Конечно, такой счастливый случай со мною и полковником Белинским, который тоже остался невредим, можно объяснить только тем, что турки открыли вначале огонь с очень большого расстояния, почему все осколки гранаты, упавшие с навеса, полетели через головы, не ранив никого из нас.
Между тем цепи наши подвигаясь вперед, вскоре усилены были ротами второй линии, и затем дальнейшее наступление пошло уже перебежками по уставному порядку.
Вначале ружейный огонь турок, открытый ими также с огромного расстояния, не приносил нам много вреда, но чем более приближались мы к их укреплениям, тем чаще и чаще из цепи стали раздаваться крики с требованием подать носилки для раненых. Впрочем, войдя в сферу действительного ружейного огня, мы почти совсем перестали терпеть от турецкой артиллерии, которую неприятель направил через наши головы на батареи, стоявшие на позиции как раз позади наступающих колонн.
Трудно описать то тяжелое нравственное состояние, какое испытываешь, находясь под сводом целой массы свистящих со всех сторон гранат. Тут невольно как то поддаешься жуткому ощущению; нервная система делается возбужденной до крайней степени, и человек доходит иногда до такого отупения, что становится совершенно равнодушным к тем ужасам, какие совершаются на его глазах.
Я помню, в цепи моей роты, при одной из перебежек, турецкая граната разорвала буквально на части моего солдата. Проходя мимо, я видел окровавленные куски тела убитого, разбросанные по сторонам, но эта страшная картина не произвела на меня сильного впечатления, и мое сердце не содрогнулось даже при виде такой ужасной смерти.
Однако, движение наше вверх по совершенно открытой и крутой покатости Малой Ягны, которая прекрасно обстреливалась турками, становилось с каждым шагом все труднее и труднее. Хотя за камнями, рассыпанными по горе, и в небольших ложбинках можно было кое-где находить прикрытие от турецких пуль, но все же при перебежках цепи наши несли довольно большие потери убитыми и ранеными, которых солдаты тотчас же сносили вниз, передавая их санитарам.
Впрочем, надобно сказать, что, несмотря на крайне невыгодное положение наших батальонов, общее наступление всех частей велось в совершенном порядке, без всякой суеты и в первое время напоминало даже те маневрирования, которые мы еще так недавно производили под Москвой.
Стройность движений, при ощутительных уже потерях доходила до того, что генерал Рооп, начальник нашей дивизии, выражая одобрение полку, не мог, между прочим, не заметить, что он никак не ожидал встретить такого порядка от той части, которая первый раз вступает в серьезный бой.
Но какая стройность, какая храбрость может принести положительный успех, если задача, данная какой-нибудь части, будет невыполнима? А задача наша состояла в том, чтобы атаковать и взять турецкие укрепления на Малой Ягне, такие укрепления, на которые, взглянув еще в начала боя, тот же генерал Рооп (человек, пользовавшийся большим авторитетом в военном мире) сказал, что взять эти укрепления с тем количеством войск, какое у него имеется под рукою, едва ли будет возможно.
И слова этого генерала действительно оправдались: еще до полугоры цепи и резервы наши могли двигаться без больших затруднений, но отсюда начинался до того крутой и сильно обстреливаемый турками подъем, что дальнейшее наступление, без сильных резервов, становилось почти невозможным и могло грозить только лишь огромными, но совершенно бесполезными потерями для боевых частей.
Это всем было ясно, и движение первых линий, постепенно замедляясь, приостановилось, наконец, совсем. И вот почти четырнадцать часов к ряду, под убийственным огнем турецких укреплений, слабо прикрытые кое-где небольшими камнями и бугорками пролежали мы, не сделав уж более ни шагу вперед, и лишь поддерживая незначительный огонь, который, конечно, не мог принести существенного вреда противнику, прекрасно защищенному своими укреплениями.
Такая пассивная роль и к тому же проведенная без сна ночь в походе, а главное, весь день немилосердно палящее солнце, до того разморили меня, что я начал было уже совсем впадать в дремоту, несмотря на грохот и свист гранат и пуль, проносившихся тучами над моей головой, как я услышал крик:
- Ваше благородие, прощайте! умираю!
Я повернул голову в сторону кричавшего и увидел моего солдата Соловьева, который, поднявшись на ноги и ухватившись руками за голову, стоял, как окаменелый, в нескольких шагах от меня. Простреленная фуражка его валялась тут же на земле, и сам он, окровавленный с лицом искаженным от страха и боли, бормотал какие-то несвязные речи, все повторяя, что он умирает.
Быстро перескочив к раненому, я приказал ему лечь на землю, вытащил из кармана санитарную книжку (дорогой подарок великой княгини Ольги Феодоровны) и с помощью солдат тут же перевязал бинтом его головную рану. Рана Соловьева была довольно серьезна, но, вероятно, благодаря своевременно сделанной ему мною перевязке и вследствие этого незначительной потере крови, солдат мой остался жив, вылечился потом в госпитале и в скором времени возвратился опять в мою рогу.
Нужно заметить, что "в деле у Малой Ягны", вследствие крайне невыгодного положения нашего относительно противника, раны турецкими пулями были большею частью или в голову, или приходились в верхнюю часть туловища, что и было одною из главных причин, почему у нас оказался очень большой сравнительно процент убитых и тяжело раненых при перебежках и в особенности при остановках.
Часу во втором дня к батарее, стоявшей позади нас, прибыла из резерва батарея 1-й артиллерийской бригады, и обе они, соединившись вместе, начали громить учащенным огнем турецкие укрепления. Хотя расстояние от этих батарей до турецких укреплений было никак не менее 1000 сажень, но батареи эти так хорошо успели пристреляться, что огонь турок вскоре стал значительно ослабевать, а затем и совсем прекратился.
Воспользовавшись этим случаем, генерал Рооп дал сигнал к общей атаке; но, к сожалению, в то время, когда нашей артиллерии нужно было для подготовки атаки усилить еще более огонь, оказалось, что у нее уже не было ни одного снаряда, а пополнить зарядные ящики из артиллерийского парка, находившегося где-то очень далеко, было и некогда, да и невозможно.
Заметив это обстоятельство, турки несдерживаемые более нашею артиллерией, возобновили огонь и развили его до такой силы, что продолжать атаку и рассчитывать на удачу для нас было уже трудно.
Между тем, расположенный правее нас 3-й батальон нашего полка, имея перед собою более отлогую покатости горы и потому более доступную для наступления, хотя и медленно, но продолжал все подвигаться вперед. Поддерживаемый с фланга двумя сотнями казаков, он несколько раз пытался было овладеть лежащими перед ним турецкими ложементами, но, не имея за собою, как и мы, достаточно сильного резерва, мог занять новую линию лишь несколько ближе к ложементам и тем должен был ограничиться.
Часу в четвертом батальон этот еще раз пошел в атаку и, с криком "ура" бросившись на турецкие ложементы тотчас же успел овладеть частью их, а услыхав этот крик, оба наши батальона, чтобы поддержать атаку 3-го батальона, двинулись было тоже вперед, но осыпаемые градом пуль и картечными гранатами продвинулись только шагов на сто далее и, не видя перед собою никаких укрытий, за которыми можно было бы задержаться, опять приостановились.
В это время со стороны крепости Карса появилась значительная часть неприятельской кавалерии, намеревавшаяся ударить в тыл нашему правому флангу. Дело грозило большою опасностью для всего правофлангового отряда, но командир 3-го батальона майор Пруцкий не потерялся. Поспешно подбежав к орудиям, он вместе с командиром батареи собственными руками повернул два из них кругом: взвизгнула картечь в воздухе и всей массой врезалась в самую середину мчавшейся на них турецкой кавалерии.
Все это сделано было так быстро и удачно, что после нескольких выстрелов кавалерийская колонна (которым командовал сын Шамиля, Кази-Магома (ред.)), не ожидавшая такой встречи, смешалась в беспорядочную толпу, повернула тотчас же назад и скрылась за ближайшею высотою. Благодаря такому отпору, туркам не удалось прорвать наших слабых резервов, которые при ударе на них большой массы кавалерии, конечно, не могли бы удержаться на своих местах.
Однако выдвинувшись значительно вперед и заняв турецкие ложементы, 3-й батальон Перновцев не мог долго удерживать их за собою и, видя, что у нас атака не увенчалась успехом, должен был, спустя некоторое время, оставить занятые им ложементы и отойти на свои прежние места. Таким образом, атака и этого батальона, хотя более удачная, чем наша, не достигла своей цели и осталась также для общего дела бесплодна.
А день между тем начал уже клониться к вечеру, и хотя мы продолжали еще вести бесполезную перестрелку, но по всем данным можно было видеть, что взять Малые Ягны нам не удастся. Приходилось оставаться на своих позициях и ждать приказаний или сигнала об отступлении.
Часу в 8-м, когда сумерки густою тенью начали ложиться на землю, прозвучал, наконец, издали сигнал к отступлению. Боевые линии, поддерживая огонь, стали медленно отходить назад, но утомленные продолжительным боем и понеся довольно большие потери в людях, не могли, конечно, сохранить той стройности, какую они имели при движении вперед.
К этому времени бой у Малой Ягны начал мало-помалу стихать и совсем прекратился лишь тогда, когда последние остатки нашего отряда, спустившись вниз, стали собираться к перевязочному пункту, который находился близ Карской дороги. Сюда при помощи своих товарищей вереницами плелись со всех сторон раненые, сюда же на носилках и даже просто на шинелях солдаты сносили тела убитых и тяжелораненых, которых оказалась такая масса, что за недостатком мест в лазаретных фурах, многих так и пришлось нести на все время на руках.
При наступившей темноте, а главное не получая определенных указаний, никто не знал, куда идти, что делать и как быть с теми ранеными, кому не успели еще сделать никакой перевязки. Солдаты разных полков, перемешавшись, шли толпой и поодиночке, следуя один за другим.
Многих офицеров не оказалось при частях и где был командир полка (полковник Белинский) тоже никто не знал. Командование над частью собравшихся людей нашего полка принял на себя командир 2-го батальона, майор Ржонсницкий, который, случайно встретив на перевязочном пункте командира бригады графа Граббе, успел получить от него только одно приказание: отступить туда, куда направляются все.
Это, поистине сказать, был какой-то невообразимый хаос, в котором трудно было и разобраться.
Хорошо еще, что вначале путь нашего отступления обозначался целым рядом огней горевшей ярким пламенем сухой травы, которую солдаты нарочно поджигали, чтобы "оставить след" для тех, кто шел за ними, а то, в этой темноте, могла произойти еще большая путаница, и будь турки посмелее и пусти несколько свежих эскадронов кавалерии для преследования нас, они в то время могли бы наделать нам много бед.
Но туркам, как видно, и самим было не до преследования, благодаря чему наше беспорядочное отступление совершилось вполне благополучно.
Продолжение следует