Леонид Николаевич Андреев - один из самых ярких (и как по мне, недооценённых) прозаиков Серебряного века. Он не принадлежал ни к одному литературному течению, но одновременно был близок ко многим: в этом он видел настоящую творческую свободу. С неореалистами совпадал его интерес к социальной проблематике и кризису переходного времени. Он тяготел к мифологичности и метафизике символистов, а некоторые и вовсе называли его непривычным для русского литературоведения термином "экспрессионист".
Проза Андреева - нервная, на пределе: ему интересны необычные, пороговые ситуации, человеческое сознание в критические моменты. В некоторой степени это сближает его с Достоевским, если бы не скептическое отношение к религии. Вместо Бога в мире Андреева - пустота. Никакой мистики, только пустая, холодная и враждебная к человеку реальность. Ощущение тревоги и ужас неопределённости - главные эмоции его прозы.
Как хороший фильм ужасов, андреевская проза пугает атмосферой, не показывая ничего конкретного. Яркий пример этого качества - рассказ “Молчание”, речь о котором пойдёт в следующей статье.
Его герои иногда бунтуют, за что Андреева временами записывали в неблагонадёжные оппозиционеры. Но даже в случае героев-революционеров (вроде “Рассказа о семи повешенных”) этот бунт выходит далеко за пределы политики: речь здесь о личном бунте каждого перед лицом смерти.
Но часто протест исходит совсем не от членов подпольных организаций. В “Жизни Василия Фивейского” бунт иного плана. Главный герой - священник (в его истории есть явная отсылка к Иову) раз за разом терпит череду трагедий. Он продолжает молиться, но мир отвечает на его просьбы новой издёвкой. Вместо так необходимого ему Бога открывается пустота.
Андреев, при всём религиозном скептицизме, нередко обращается к библейским историям. Приведём два примера. Первый - “Елеазар” - альтернативное прочтение истории о воскрешении Лазаря. Завязка совпадает с оригинальной, но смерть не проходит для героя бесследно как сон. От него веет смертью, а взгляд, видевший что-то иное, не может выдержать никто из живых. В письмах Андреев сравнивал себя с Елеазаром, так как главной своей миссией видел нести знание о разрушении.
Второй пример - “Иуда Искариот” - евангельская история, написанная с точки зрения Иуды. Неоднозначная, но очень любопытная попытка альтернативной интерпретации всем известных событий. Это история о трусости апостолов и странной, но искренней любви Иуды по отношению к своему учителю. Традиционно любимый русскими писателями приём двойничества прилагается.
Найдётся у Андреева кое-что и для любителей более приземлённых сюжетов. Я особенно люблю истории, в которых автор не даёт чётких ответов “что произошло”, где с каждым прочтением кажется, что находишь новые намёки, и вот теперь-то точно всё понятно. Или нет.
Рассказ “Мысль” - записки убийцы, который идёт на преступление ради испытания “идеи” (опять вспоминаем Достоевского), затем симулирует сумасшествие, но настолько теряется в себе, что никто не может точно сказать, гениальный ли он актёр, либо уже настоящий сумасшедший. Открытый финал прилагается.
Повесть “Мои записки” - схожий по форме текст. О нём также выйдет отдельная статья. Дневник заключённого, несправедливо (?) осуждённого за убийство отца. Всю жизнь он проводит в камере, где становится проповедником собственной философской системы о любви к решётке и её необходимости. Главное развлечение во время чтения - попытка разгадать, что же на самом деле произошло в ночь убийства. Прямого ответа в тексте, естественно, нет.
Также хочу отметить повесть “Иго войны” - один из самых реалистических текстов Андреева. Возможно, именно с него стоит начинать знакомство неподготовленному читателю. Опять в форме дневника автор прослеживает изменения в сознании человека военного времени (здесь - Первая мировая) от начальной паники через воодушевление к отчаянию.
Помимо малой прозы, Андреев много писал для театра. Самыми известными пьесами считаются “Жизнь Человека” и “Анатэма”. Но, как я знаю, читать драматургию мало кто любит, поэтому советую с осторожностью, хоть это и совсем не привычные пятиактные трагедии.
А Андреева, конечно, нужно именно читать. Никакие пересказы и рецензии не передадут довольно странной, местами жуткой атмосферы его повестей и рассказов. При всех творческих разногласиях их особый эффект отмечали такие разные авторы, как Лев Толстой, Чехов, Горький, Вячеслав Иванов, Брюсов, Блок, Короленко и другие. Кому-то из читателей тексты понравятся, а у других могут вызвать ужас или отвращение. Но Леонид Андреев представляет как раз тот тип автора, к которому труднее всего остаться равнодушным.
Следующая часть: