На 150-летие со дня смерти Пушкина (в 1987 году) я испытывал некие угрызения совести. В прессе стоял стон сожаления, будто Пушкин едва ли не наш современник и, вот, умер. Я же сохранял полное безразличие. И мне в глубине души было стыдно, что я такой отщепенец.
Через 11 дней годовщина его рождения… И мне привелось испытать ощутимое сожаление о его смерти. Я аж себя не понял, держа в памяти, что всегда относился к авторам художественных произведений не как к людям, а как к объектам, эти произведения производящим. Но потом, кажется, что-то забрезжило. – Я близок к смерти (мне 86) и, наверно, поэтому зачастил с помещением себя в свои заметки-разборы произведений искусства под общим предлогом, что я ж являюсь органом восприятия произведения, - органом, который должен быть известен читателю, и в частности, мол, лично мною пережитое помогает читателю понять сложные мысли. Оживляж мол. – А на самом деле, боюсь, не то и не другое, а сермяжное желание никем неповторимыми нюансами как бы существовать после смерти.
И вот я читаю, что Пушкин почувствовал себя лишним в треугольнике он – Натали – Дантес. Дантес влюбился серьёзно и хотел увезти Натали заграницу и там жениться на ней. И она душою была не против, впервые, наконец, влюбившись в мужчину. – И я впервые по-человечески пожалел Пушкина. Она ж и детей могла увезти…
И это ж не моя область… Моя – что он измучил сам себя, 12 раз поменяв идеал, который каждый раз его вдохновлял, но сколько ж такое может длиться, мол. Не лучше ль умереть? Или хотя бы сменить амплуа, например, на историка.
Но, вот, такая колоссальная личная драма. И – смерть выглядит привлекательнее, чем историк. И – в начале 1936-го вызов на дуэль Хлюстина, вскоре – Сологуба, в ноябре – Репнина… Наконец – Дантеса. Что было в душе Пушкина – страшно представить. Но можно. Он и всегда в черновиках очень чёркал. Но вот он докатился до письма… Бенкендорфу о положении в семье! И в черновике в конце пишет поперёк написанного!...
Боже, боже!..
И – страшные слова про кризис 1824 года, вспомненный «именно осенью 1835 г. — в разгар его борьбы с придворной аристократией» (http://lib.pushkinskijdom.ru/LinkClick.aspx?fileticket=OYl9bomaobI%3D&tabid=10358).
Я зрел врага в бесстрастном судии,
Изменника – в товарище, пожавшем
Мне руку на пиру, – всяк предо мной
Казался мне изменник или враг.
И это же можно перенести на 1836 и 1837 годы.
Тут надо говорить об «астрофической композиции стихотворения — черта «нагой простоты» формы. Стихотворная, то есть метрически упорядоченная речь как бы приближается здесь к естественности разговорной речи, когда количество и величина предложений не обусловлены заранее определенными требованиями, а зависят лишь от степени сложности мысли и от количества слов, необходимых для ее выражения» (Там же).
Долой искусство! – как бы говорит Пушкин.
Оно его утомило. Как и сама жизнь (из-за – в том числе – не просто не любящей его жены, а – брезжит – перспективы быть ею брошенным вплоть до выхода замуж за Дантеса за пределами России).
Долой искусство!
Уф!
Еле вырулил вон из просто человеческого отношения к поэту.
26 мая 2024 г.