Если вы, читатель, мало видели слабодушных людей, то вот один из них перед вами – я. Когда моя жена заболела смертельной лимфомой, я пасанул. У меня духу не хватило записывать все остроты, которые из неё сыпались, как из рога изобилия. Не знаю. Я боялся, что моё сердце не выдержит и разорвётся, если я стану записывать, и, боясь за себя, подлец, я не записывал, хоть знал, что всё забуду. И так и вышло. Вообще, как я ни любил её, я вскорости за нею не умер, а живу – вот уже 21 год после её смерти. Что из того, что постановил себе жить во исполнение её идеала – коммунизма… И, думая, что при коммунизме люди будут жить неприкладным искусством (если не творцами, то восприемниками), стараюсь изо всех сил, готовя материал для такой жизни – анализы произведений… Что из того? Тех острот не вспомнишь, как и её, Натафку мою не оживишь. Она даже снится мне редко. Я даже на портрет её, висящий перед кроватью, теперь больше смотрю ночью, чтоб проверить, не улучшилось ли ночное зрение моего правого глаза (дневное я утратил), а не из-за любви, которая, вроде растворилась и больше её нет.
А вот одну шутку помню.
Мы только познакомились. В санатории. Иные здания его представляли собою отдельные виллы на несколько человек. Я и она жили в таких виллах, стоявших почти напротив друг друга через тропинку. Возле, помню, «моей» виллы росла и цвела магнолия. Помню, что я шутя (мол, какой я безумный ради неё) предложил ей, согласившейся прийти ко мне в гости, - предложил, что сорву ей ближайщий цветок этой магнолии. Она шутку оценила, как шутку, но подошла к окну и задумчиво продекламировала пару раз: «Магнолия – могну ли я?». – Я лишь через десятки лет, уже после её смерти, читая любовные переписки её со мной и с моим предшественником, понял смысл этого полустишия: смогу ли я отдаться этому парню, которого знаю лишь пару дней, в отместку Валере, который бросил меня уже пару лет и которого я не перестаю любить? Смогу ли – чтоб выбить другим память о первом?
Она не смогла.
А я теперь задаю себе труднейшую задачу (во имя упомянутого предъявления примеров анализа): сказать что-то внятное о вот этой скульптуре:
Смогу ли?
Это в Йошкар-Оле на берегу реки Малая Кошага.
Я уже писал о Ковальчуке, как оказалось, 2 раза. Оба раза вывел, что он творил не от глубины души, а по замыслу сознания. (Что плохо, на мой – эстетического экстремиста – взгляд.) На первый взгляд мне и эта скульптура не нравится по сравнению с рисунком
Он был на обложке моей книги в мягкой обложке, которую я зачитал до разлёта её на отдельные листки. Эта картинка мотивирована текстом романа:
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель;
Там некогда гулял и я…
Сам Пушкин хотел в 1824-м, чтоб что-подобное было иллюстрировано в романе. И это было открытие для своего времени, времени романтизма, в котором герой и автор сливались Это было открытием настоящего реализма: чуяния того в социуме, чего никто ещё не чует, а автор уже чует. Конкретно: Пушкин разочаровался в романтизме; историей правят не благие намерения выдающихся людей, а что-то другое, что очень горько, но… жить можно. (За 2 года до восстания декабристов он стал писать этот роман.)
Художник разницу между автором и персонажем, нужную Пушкину столетие с третью тому назад, выполнил. Во-первых, Онегин чем-то только что так удивил Пушкина, что Пушкин широко открыл глаза. Равнодушием, наверное, котрое попало и в эпграф романа, и заметно и на рисунке Кузьмина. Во-вторых, красотой. Пушкин вряд ли красив. В-третьих, ростом. В четвёртых, Онегин холёный, а Пушкин нет, потенциальный или бывший ссыльный. Ещё Кузьмин для знающих лишил Пушкина трости и отдал её Онегину.
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной…
Всё это у Кузьмина имеет пластическое выражение, и он как иллюстратор молодец.
А Ковальчук покусился на невозможное – сделать буквально зримым процесс создания романа Пушкиным, в частности – образа Онегина.
Он для этого дал в руки Пушкину перо и листы бумаги, а перед ним поставил прототипа.
Как к этому относиться? – Я в растерянности.
Насколько Пушкин удачно распорядился с частностью, вытекающей из перехода от романтизма к реализму (отделение автора от персонажа): велел брату найти рисовальщика и дал схему того, что он ожидал увидеть, - настолько Ковальчук распорядился своим замыслом плохо. И не только потому, что единственного прототипа у Онегина нет (см. тут).
«…хотя несомненно, что некоторые строфы Пушкин сперва набрасывал отдельно и в тетради они попадали уже после некоторой обработки» (https://feb-web.ru/feb/pushkin/texts/push17/vol06/y062207-.htm)...
Тем не менее вероятность такого для «Евгения Онегина» очень мала, и начинал его Пушкин вероятнее всего не на листе бумаги, а в тетради, как почти всегда и всё, им написанное. – Но и применение Ковальчуком листов вместо тетради тоже не ахти как портит его замысел.
Портит, что нет какой-то частности (вроде отдельности автора от героя), связанной именно с «Евгением Онегиным», которая была б пластической (как упомянутая отдельность).
А можно сказать и хуже.
«Евгений Онегин» – произведение неприкладного искусства, то есть рождённое подсознательным идеалом (истины относительно социума, который чёрт-те чем управляется, что есть жутковатая трезвость по сравнению с предыдущими сокровенными переживаниями). Что это было именно в подсознании Пушкина, не данном его сознанию, говорит хотя бы попытка Пушкина поехать из Михайловского, куда он был пересослан, в Петербург в связи со смертью в Таганроге Александра Первого 1 декабря (восстание случилось 25 декабря). Какого б чёрта он бы поехал в самое пекло, если его новый идеал был истина о том, что благими намерениями история не делается, а – чёрт-те как?
Он потому и писал как бы белиберду в своём романе, что не знал, как выразить то, что его мучит требованием себя выразить, а что это – уму не известно.
Я кончил первую главу;
Пересмотрел все это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу.
Тот же подсознательный идеал (история делается чёрт-те как) доволен, потому что противоречия КАК-ТО странно соответствуют этому неведомому сознанию «чёрт-те как».
Пушкин в восторге: ему удаётся выразить невыразимое!
Можно и иначе выкрутить.
Это «чёрт-те как» в мозгу-то сидело (просто в подсознательном виде). А, сидя в мозгу, оно повысило суеверность Пушкина до чрезвычайной степени, поэтому сознание его за-ме-ти-ло все дурные приметы. Все! – И он в Петербург не поехал. (И слава богу!)
А теперь посмотрите на памятник Ковальчука.
.
Признаться, на поставленных уже репродукциях я ожидал при увеличении увидеть удовольствие, какое бывает у мастера, когда он творит произведение прикладного искусства, призванное усилить знаемое переживание. – Какое? – Осуждения лишнего человека, как нас учили в школе. – Я это и увидел.
Во-первых, он смотрит горизонтально, параллельно набережной на противоположном берегу реки. А не на своего прототипа, который стоит же. Во-вторых, он смотрит не ему в
живот, а сквозь. То есть он всё про Онегина понял. Как Татьяна, когда посетила его дом после того, как Онегин уехал, убив Ленского.
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
Потому Ковальчук снабдил своего Пушкина разными выражениями губ: слева от нас насмешливым, справа – презрительным. – Никчемный человек Онегин. Лишний.
Можно даже не рассматривать, прав этот Пушкин или нет.
Или всё же посмотрим для страховки на его Онегина.
Не разберёшь, права Татьяна ли нет. Губы у него, да, с презрением. Но глаза печальны, как бы предвидя свою драму безнадёжно влюблённого. (Или уже безнадёжно влюблённого?)
Что если тут изображён момент окончания романа?..
При таком презрительном Пушкине – это оценка Онегина на уровне лишнего человека.
То есть Ковальчук знал заранее, ЧТО он хочет нам сказать: повторить из школьной программы.
А там не знают, что то, что читают наши глаза, не есть то, что хотел выразить автор (а хотел он то самое чёрт-те что с историей).
То есть я был не прав, когда писал: «нет какой-то частности». – Она есть: открытие типа лишнего человека.
Но Ковальчук и в этой скульптуре по-прежнему не поднимается выше уровня прикладного искусства. Здесь оно у него приложено к замыслу иллюстрировать школьные воззрения.
В школе же не учат общаться с подсознательным идеалом автора.
25 мая 2024 г.