Молочный туман до краёв заливал единственную деревенскую улицу. Вадим вдохнул влажный воздух и улыбнулся.
— Хорошо!
Он любил октябрьскую стылую свежесть, тишину увядшего леса, удивительный, ни на что не похожий густой запах опавших листьев.
Чёрная размокшая колея упиралась в горбатый мостик, а за ним начинался лес. Деревья смыкались над головой, отсекая бледное небо и шум дороги.
— Ну, здравствуй! Я вернулся.
Ему казалось правильным обязательно поздороваться.
Застрекотала сорока, хлопнули крылья, с вершины сорвалась и упала гнилая ветка — лес ответил на приветствие по-своему.
От запаха грибной сырости зачесалось в носу. Чихнул Вадим от души, так, что вороны, качавшиеся на макушке дуба, возмущённо взлетели, вплетая карканье в рассвет.
Он возвращался сюда в седьмой раз. В первый — случайно заехал на машине, гнал куда угодно, лишь бы подальше от города. Его покорили мягкие кучерявые холмы, ленивые рыжие коровы и белый узкий монастырь вдалеке. В центре села — вечный огонь и монумент героям, парк культуры и крошечная, на два номера, гостиница.
Появилась цель — найти дом. И ему повезло.
Окрест, как опята вокруг пня, торчали деревеньки, побольше и поменьше, под горкой, на склоне, около озера или за рекой. Не новый, но крепкий сруб продавался недавно: хозяева переехали к детям, жилых осталось десять дворов от сотни. Баня, участок земли и пара яблонь прилагались.
Немного вложений — деревенский дом внутри стал похож на обычную квартиру с душем, ровными полами и кухней. А то, что интернет работал только на крыше, вполне устраивало.
Участки разделяли широкие полосы ничейной земли, заросшие лебедой и американским клёном — здесь, в глубинке, квадратные метры не считали. Ближайший сосед — Егорыч — согласился присматривать просто так.
— Ты, Вадик, бумажки не суй! У меня пенсия есть, сыновья трактористами пашут, на смерть хватит. Вот баня на твоей стороне знатная стоит, это да, — дед мечтательно прищурился.
Вадим, конечно, разрешил париться в знатной бане, сажать огород и собирать яблоки. Было стыдно продешевить, потому старался привозить городские гостинцы, из которых больше всего соседа подкупил не коньяк или виски, а бельгийский шоколад, всунутый до кучи.
— Бутылки мы твои опробовали, Вадик. Самогонка она и есть самогонка, горло дерёт, как наждачка. Клавдя, вон, мож, и чище на смородине настаивает. А конфеты вкусные были!
Самогонщицу Клавдю Вадим заприметил давно и немного побаивался. Её огород — самый первый на въезде в деревню — ошеломлял пестротой и абсурдностью. По периметру на заборе сидели самодельные куклы. От метровых гигантов до карманных пупсов на любой вкус. Алые улыбки, круглые глаза — пуговицы, перепутанные нити волос, белоснежные торчащие зубы, как будто Уолт Дисней оставил ей в наследство альбомы с неснятыми мультфильмами, а она старательно воплощала в жизнь персонажей, используя подручные материалы.
«У нас весело!» — сообщало жёлто-вылинявшее глазасто-зубастое солнце из покрышки и полторашек, распятое на воротах.
— Да уж, обхохочешься, — вполголоса прокомментировал Вадим.
А потом привык.
— Клавдя — нормальная баба, — пояснил Егорыч. — Нравится ей всякую ерунду делать. Но это даже хорошо: она мусор соберёт, а потом ещё красоту наведёт. С ребятишками поделками занимается, соседям дарит.
У самого Егорыча на огороде поселились два монструозных шмеля из пятилитровок. Одного он предложил Вадиму, но тот отказался:
— Спасибо! Пусть у тебя сидят парой, а то заскучают, начнут жужжать.
Оба рассмеялись.
В этот раз поделок не было видно.
«Наверное, убрал на зиму», — мысль мелькнула и исчезла. Спросить никого не получилось — приехал в сумерках, ушёл на рассвете.
Ветра не чувствовалось за частоколом деревьев, лишь гулко скрипели в вышине ветки. Стволы застыли перед зимой, но казалось, что умерли. Запах грибной сырости отдавал тленом. Внезапно стало зябко, как будто чей-то враждебный взгляд царапал шею.
Впереди замаячило красное — мухомор! Гигантский, почти до колена, царь-гриб был вызывающе жив в мёртвом лесу.
Вадим присел на корточки, изучая феномен:
— А у нас в Рязани все грибы с глазами, — некстати вспомнилась глупая присказка.
Он постучал по шляпке, ноготь зацокал по металлу.
— Вашу мать! — непроизвольно вырвалось ругательство.
Гриб оказался поделкой. И вправду, с глазами — пластиковые наклейки сидели с другой стороны, одна выше другой.
Он встал, досадливо морщась. Как можно было перепутать? Эмалированное блюдо насадили на пенёк, размалевали красным и белым, прилепили глазки, как у мягких игрушек.
— Клавдя с глузду съехала — лес украшает!
Вадим зло пнул поделку — жалобный звон разлетелся по сторонам, шляпа сползла на бок, отчего гриб стал похож на мушкетёра из фильма. Грязной пеной вскипела в душе обида.
Надо же, приехал отдохнуть, вырвался, а нет, и сюда залезли, черти!
А потом он упал. Позорно сел на задницу, как маленький. Нога подвернулась, прополосила по скользкой земле, руки шарнирно дёрнулись, и зубы лязгнули, как у Щелкунчика.
— Блин! — Вадим утёр измазанной ладонью слёзы, на носу осталась грязная полоса.
Останки настроения утонули в луже вместе с достоинством.
— Овца старая! Неймётся ей! Лезет и лезет, куда не просят! — от ругани немного отпустило.
Ворча как дед, Вадим доплёлся до Клавдиного дома. На чёрном заборе мокрой галкой нахохлился тряпичный домовёнок Кузя. Голова из мешковины упала на грудь, грязная пакля волос спрятала нарисованное личико.
— Это всё она, хозяйка твоя виновата! — Вадим, не в силах сдержать возмущение, остановился. — Сначала деревню испоганила самоделками, теперь и в лесу нагадила!
Кукла медленно кивнула.
В покалеченной ноге стрельнула боль, Вадим охнул и моргнул, наклонился, растирая ушиб.
— Мерещится всякая чушь, — он постоял ещё немного, но даже ветер стих, испугавшись.
Ковылять пришлось долго, с отдыхом, но никто из соседей не встретился, не поинтересовался, что и как. Дома равнодушно провожали тёмными стёклами, трубы не дымили, не орал телевизор. Егорыч тоже не показывался.
«Заболел, что ли? Надо зайти, проведать», — мелькнуло в голове.
В доме было зябко и пахло пылью, в носу засвербело.
— Буду убираться. Всё равно день насмарку.
Решение оказалось правильным. В тепле нога перестала болеть, а от чистых полов и душá очистилась и повеселела.
Серенький невзрачный день нахмурился таким же сереньким вечером, надавил сумерками в стёкла. За окном мелькнула тень.
Вадим, не попадая в тапочки, рванул на крыльцо:
— Егорыч! Погоди!
Фигура остановилась.
— Привет, сосед! — Вадим протянул руку, удивился, какая холодная и вялая у старика ладонь. — Я вчера вечером приехал, заходить не стал. Держи гостинцы!
Пакет с конфетами пришлось совать едва ли не силой.
— Ты не заболел, Егорыч? Мутный какой-то…
— Нет, — челюсти глухо стукнули.
— А я сегодня в лес первым делом пошёл, напоролся там на гриб с глазами! Клавдя совсем кукухой потекла, уже и в лесу инсталляции ставит!
Егорыч молчал. Вадим посмотрел внимательнее.
— У тебя точно всё хорошо?
— Да, — сосед качнулся. — Пойду.
— Иди, — Вадим пожал плечами в соседскую спину. — Приходи в баню!
Ответа он либо не услышал, либо не дождался.
Ноги мёрзли в тапочках. Вадим сплюнул и вернулся в дом.
— Старый хрен!
Уже засыпая, он вспомнил, как едва цедил слова сосед, и обиделся с новой силой.
Ему приснилась Клавдя. В комнате гнездилась темнота. Сломанные стулья, пыльные пальто, из которых наружу лезла подкладка, мятые алюминиевые тазы и кастрюли — хлам как будто бы прорастал из стен. Женщина, кутаясь в выцветший ковёр с оленями, сидела в углу.
— Здравствуй, Вадик! Смотри, сколько у меня добра — делать не переделать!
Вадим кивнул. Руки её двигались причудливо. Под жёлтой кожей выступали синие вены.
— А что ты делаешь, Клавдя? — почему-то шёпотом спросил он.
— Плету, Вадик, плету. Надо держать, пока не порвались.
Горло сдавил спазм:
— Порвались?
Она дёрнула невидимое, раздался стон:
— Я их спеленаю, а то улетят.
— Почему же ты здесь сидишь?
— Так я ведь умерла, Вадик, — и она улыбнулась чёрными губами.
Вадим проснулся, сердце стучало так, что было трудно глотать. Тишина плотно давила. «Приснится же!»
От жёлтого электрического света страх съёжился паучком в углу. «Пять утра. Можно и вставать. Завтрак сам себя не приготовит».
Яичница пригорела, а кофе кислил. Сон так и сидел в голове, цеплялся лапками, заставляя оглядываться и вслушиваться в тишину, ватно забившую уши. Даже собаки не подавали голос, прячась где-то в тепле. Накрапывал дождь.
Вадим надвинул капюшон, затянул пояс и пошёл вперёд. За ночь нога зажила, можно прибавить ходу. Ружьё весомо оттягивало плечо. Не то чтобы Вадиму нравился вкус дичи, нет, скорее азарт гнал вперёд. Чёрные высокие стволы скрипели, жалуясь.
— Осень? — Вадим сочувственно кивнул, разделяя грусть. — Время засыпать.
В этот раз он сразу свернул с тропы, ища следы зайца, откормившегося за лето. Мысленно видел его: мускулистые ляжки, жёлтые резцы, розовый чуткий нос… И не нашёл ничего. Ни кучки помёта. Ни обстриженных веточек подлеска. Ни клочка шерсти.
Вадим до такой степени сосредоточился на поисках заячьих следов, что едва не врезался в лося. Тот стоял в низинке, ссутулившись. Рогатая голова свесилась, как у наказанного школьника. Коричневая шерсть торчала неаккуратными клочками, а грязно-белые гольфы доходили до выпуклых коленей.
Адреналин хлестнул по мозгам, разгоняя сердце. Миллионы вариантов и решений пронеслись в голове. Ещё никогда ему не попадался такой трофей — король леса, матёрый самец.
Но разрешения на отстрел копытных не было. Хотел, думал, но не дошли руки, сэкономил, закрутился. Чего теперь гадать — без бумажки ты никто. Взгляд воровато обежал золотые макушки берёз. Тут ведь никого. И небо чистое, без вертушек. Не слышно голосов. Тишина, конечно, абсолютная, звуки разносятся далеко, до деревенских дойдёт. Начнутся вопросы… А если не убьёт — ранит? Рога глянцево чернели, похожие на полотно штык-лопаты, такими ударит — и располовинит.
Некстати вспомнились жутковатые байки, как весной олень после драки с соперником таскал за собой труп врага, пока голова не оторвалась от тела и не осталась висеть на отростках пугающим трофеем. Как на зло, ружьё заряжено двенашкой, а нужна двадцатка. Вадим, стараясь пореже дышать, достал мобильный, сфотографировал замершего исполина и, высоко задирая ноги, начал отступать. И провалился в болотное окошко.
Он заорал, дёрнулся, вторая нога соскользнула, штаны напитались ледяной водой. Лось всё так же стоял. Дрожа и раскачиваясь, Вадим на четвереньках выполз из проклятой ямы, отдышался и посмотрел. Ничего не поменялось. Сохатый ни на сантиметр не сдвинулся с места. Телефон, отлетевший в траву, уцелел, как и зажигалка в кармане.
— Что за хрень? — в голос выругался он и решительно подошёл к зверю.
Вблизи лохматая шкура обернулась шубой из чебурашки, морда — крашеной канистрой. Рога — комбинация разбитых совков, рукояток и катушек проволоки. Белые глазки — крышки от кока-колы — смотрели виновато и испуганно. Правой передней ноги не было, вместо неё торчал арматурный прут, косо впиваясь в землю.
— Вот сука! — Вадим рычал и брызгал слюной. — Едва меня не угробила грёбаными поделками!
От ярости он пнул чучело под брюхо, но только отшиб ногу. Хорошо хоть не ту, что повредил вчера.
В голове крутились картины решительного разговора с Клавдей, Егорычем — любым местным жителем. Он немного остыл, пока шёл назад, штаны подсохли, зато сапоги стали натирать. Улица снова сияла безлюдьем. Вчерашний домовёнок Кузя валялся на обочине, уткнувшись носиком в смятую пивную бутылку.
— Так тебе и надо! — злобно рявкнул Вадим.
Он уже занёс ногу, чтоб пнуть куклу, но замер. На серой замшелой лавочке сидела такая же серая старуха, укутанная в шубу. Глаза её, абсолютно белые, смотрели прямо на Вадима, а губы непрестанно шевелились.
Против воли он подошёл:
— Что?
— Сожги и схорони, сожги и схорони, сожги и схорони.
Чтоб разобрать невнятное шамканье, пришлось наклониться. Кисло пахнуло старостью. В шубе кишела мелкая, блестящая жизнь — блохи сновали туда-сюда, подпрыгивали, рассыпали чёрную труху личинок, едва ли не стрекотали, как кузнечики. Тошнота подкатила к горлу. Не оглядываясь, Вадим побежал.
Замок на калитке заело, пришлось долго и бестолково дёргать, пока не приналёг плечом. Ступени крыльца гуляли — вот-вот провалятся, ноги свело судорогой от усталости. Захлопнув дверь, запершись, он первым делом побежал мыть руки и умываться. Казалось, старухины блохи перепрыгнули и на него. Горячий душ прогнал липкие мурашки, Вадим немного расслабился. Стоя перед зеркалом, он вытирал волосы.
Внутри зрачка поселилась странная белая квадратная точка. Он дёрнул головой — точка дёрнулась.
— Тьфу, блин! Хоть фильм ужасов снимай!
Ещё в прошлый раз ему захотелось привезти из города модное зеркало с подсветкой. Квадратные лампочки по периметру, подогрев стекла — всё как положено. Кнопка включения погасла — точки выпрыгнули из зрачков.
— Это отражение светильников. Всему и всегда есть объяснение, — уговоры помогли на девять десятых.
Ужинал он спокойно, но шторы на ночь опустил, чтоб и никто не мог заглянуть внутрь, и самому ничего не видеть.
Ему приснился полёт.
Вадим свободно парил над землёй, когда оказался в огромном ангаре. На бетонном полу кто-то стоял, держа капроновую авоську, из которой свешивались белые ленты. Во сне он задёргался, чётко осознавая, что лентами его могут поймать и привязать навсегда, и проснулся.
— Мама, я опять летал во сне, — назойливая реклама неожиданно подарила хорошее настроение.
Третий день недельного отпуска никто не испортит!
— Сегодня пойду к источнику, — решил Вадим. — А вечером — к Егорычу. Пусть пояснит за перформанс!
Солнце едва карабкалось на бледно отмытое небо. Упоительно пахла прелая листва. Диковинная картина заставила остановиться: кривая, почти до макушки покрытая лишаём яблоня облетела, а крутобокие, налитые мёдом красные яблоки остались висеть. Деловитая стая ворон жадно клевала красную упругую кожицу, покаркивая друг на друга вполголоса, чтоб не привлекать внимание других нахлебников.
Движение руки, скользнувшей к карману, спугнуло птиц, на землю полетели надкусанные яблоки.
— Жалко. Какой был бы кадр! — иногда внутри него просыпался художник.
В нулевых, когда реставрировали храм, источник облагородили: выложили крестообразную купель, поставили часовню, беседку, мужскую и женскую купальни. Красота без присмотра быстро обветшала: стены покосились — почему-то под ними не сделали фундамент, — синяя краска облупилась и висела струпьями на серых досках. Крест с часовни упал и валялся в жёлтой траве. Вадим поднял его, повертел в руках, не зная, куда деть, поставил около двери.
В ручье плавали бордовые и золотые звёздно-кленовые листья.
— Да, дела, — он раскачивался с пятки на носок, размышляя, куда двинуться дальше.
Чуть выше по склону стояла монашка. Против света не было видно, но чёрный апостольник на голове говорил сам за себя.
«Может, убирается тут? Подойду, предложу помощь», — обрадовался Вадим и полез вверх.
— Здравствуйте! Помочь?
Ответа не последовало.
— Здравствуйте! — чуть прибавил он голос.
Женщина не обернулась.
— Помощь нужна?
Почти коснувшись, он увидел на плечах следы птичьего помёта.
Лица у монашки не было. Точнее, их было три.
Маски из папье-маше налезали друг на друга, срастались скулами. Стразы-веснушки усыпали гипсовые щёки. Алые губы, как в театре, то кривились, то опускались вниз, то вытягивались в ниточку. За чёрными овалами глаз притаилась пустота. На лбах — золотые кресты. В одной руке чучело держало птичку, кое-как слепленную из шишки, жёлудя и папоротниковых листьев, а из второго рукава торчал оплавленный фен, выставленный, как пистолет в американских боевиках.
Вадим проследил направление. Взгляд упёрся во вторую фигуру, расположенную ещё выше по склону. Ноги почти против воли понесли его туда.
Моряк с головой обезьяны пытался напиться из разбитой стеклянной бутылки. Солнце весело играло в розочку, зайчики прыгали по стволам деревьев и указывали на девочку-козу, чей лоб украшали перекрученные голубые рога, обтянутые пакетами. Колокольчики на отростках протяжно и нежно звенели под лаской ветра.
Следующий — восьмирукий Ганеша — человек-слон из старинного фильма с сэром Энтони. Верхняя пара рук сложена в намасте, открытые ладони второй пары указывали на землю и небо, на третьей застыли похабно выставленные средние пальцы с распухшими суставами, а четвёртой он держался за гульфик шаровар из брезента.
Снежная королева в нагруднике из разноцветных стекляшек смотрела сурово. Вместо глаз — галогеновые лампы. Рот округлён удивлённо-красной буквой «О». В руках столбиком вытянулся хорёк, у него из пасти свешивался провод розовой компьютерной мыши.
Антропоморфные фигуры шли по кругу, как будто неся почётный караул. Женщина с лицом кошки. Барсук с трубкой в пасти, непонятное существо в звёздной короне, замотанное бинтами, ласка с ручками и ножками пупса вместо лап — Вадима затягивало в водоворот созерцания странных и отталкивающе очаровательных поделок.
— Это уже не перформанс, это шиза…
Он отчаянно цеплялся хоть за что-то нормальное. За звук собственного голоса. За синие лоскуты неба в просветах веток. За сыроватый душок гниющего дерева.
Глаза отказывались видеть, что именно окружали чучела, но всё же увидели. Бледный нарыв на земле, затянутый то ли плёнкой, то ли паутиной. А под ним — нервное шевеление и шёпот:
— Миленькие мои, маленькие. Как же вы, мои хорошулечки-роднулечки. Я вас спасу, мамочка поможет, мамочка полечит, мамочка спасёт. Все брошенные, оставленные, искалеченные, сломанные, я жду. И пришла к Айболиту лиса: «Ой, меня укусила оса!» И приполз к Айболиту чиж: «Меня переехал „Иж“». «А я сдохла в болоте, пока хозяйка была на работе». «Меня застрелил из ружья охотник, злобу тая». Вас убили и позабыли, а я к себе заберу и заново соберу!
Сразу два желания разрывали мозг: бежать без оглядки и заглянуть под кокон. Победило второе. Вадим встал на четвереньки, почти прижался щекой к земле.
Существо внутри мало напоминало человека, если только ярко-фиолетовой олимпийкой, в которой Клавдя всегда работала на огороде. Суставчатые руки что-то скручивали, клеили, соединяли. Ноги уходили в землю. На голове умывалась рыжая крыса, растопырив усы, а слепые глаза были зашиты суровой ниткой через край.
Во рту стало солёно — из прокушенной губы потекла кровь. Медленно, почти не дыша, он отполз подальше. Пошёл, аккуратно пятясь, по своим же следам, до источника и только тогда побежал.
Солнце приятно щекотало между лопатками. Лёгкие жгло, в горле стояла кислота, когда Вадим добежал до околицы.
— Всё, с меня хватит — валить! Валить, мать вашу!
Бессвязное бормотанье разлеталось по улице.
Он вырубил электрощиток в доме, побросал вещи, запер дверь, не попадая ключом в паз. Уже из машины заметил Егорыча, наблюдавшего за ним. По лицу соседа лениво ползал рой пчёл, закрывая кожу гудящей коричневой массой. Вадим рванул сцепление и выжал сразу сотню. Машина подпрыгивала и ревела обиженно, но несла.
Кажется, на обочине замер алоглазый заяц в цилиндре и с часами на цепочке, но останавливаться он не стал.
— Переночую в гостинице — и домой. Всё, сюда ни в жизни! Ни ногой! — поклялся Вадим.
Стилизованная под старину вывеска «Трактир на Пятницкой» дружелюбно манила. Услужливая женщина — портье, горничная и повар в одном лице — проводила в номер, показала, как включается вода, расспросила, чего гость желает на ужин.
— У нас сегодня юбилей. Вы в общем зале хотите или у себя покушаете?
— Спущусь в зал, один я уже отдохнул. Водка есть?
Вопрос её не удивил.
— Водочка домашняя, можем настоечки предложить, собственного производства: хреновуха, луговица, медовая. Наливочки вкусные: сливовица, облепиховица, вишнёвица…
— Просто водки. Пол-литра. Закуски, что у вас там есть?
— Поняла. Вы как разберётесь, через час и спускайтесь, накрою.
Вечер пролетел так, как никогда не пролетал.
Вадим старательно загонял воспоминания поглубже, водка помогла с этим. Огненные щи, картошка с грибами, свиная рулька в медово-горчичном соусе, тонко-розовое ледяное сало, квашеная капуста, солёные огурцы и маринованные помидоры улетели на ура. Графин водки кончился, не успев начаться, графин хреновухи задержался чуть дольше, чтоб обмыть знакомство с юбиляром и его роднёй.
Ведущий объявил белый танец, и Вадима подняли и закружили в крепких объятиях, пахнувших «Шанелью» и немного селёдкой. Потом они пели караоке про Путина и систему «Град». А потом напала вертолётная тьма, в которой качались красные и зелёные искры и плескалась тошнота.
Вадиму снилось, что у него вместо рук и ног — кукольные тряпичные ручки и ножки, которыми невозможно пошевелить. Он проснулся в шесть утра от головной боли, выпил таблетку и снова провалился в болотную муть забытья.
— Ну, ты, брат, даёшь, — уважительно обратился он к зеркалу. — Как вчера фестивалил, а сегодня жив!
Кроме фонового нытья в виске ничего не осталось. Даже счёт за вечерний беспредел на трезвую голову не удивил. Точнее, удивил умеренностью. Кутёж в городе встал бы раза в три дороже.
После завтрака — опять огненно-свежего — он сложил вещи и спустился во двор, к машине. Хозяин гостиницы возился с мангалом.
— Может, останешься? Вечером шашлычок, банька!
— Нет, спасибо, пора!
Они пожали друг другу руки.
— Надо бы помыть тебя, — Вадим обошёл машину, оценивая слой грязи. Какой-то шутник засунул в выхлопную трубу тряпичного домовёнка так, что торчала одна голова.
Ледяным ушатом окатил страх. Всё, старательно забытое и похороненное, вырвалось наружу. Воспоминания кружили перед мысленным взором.
Вадим нагнулся, вытащил куклу, боком, чтоб не заметил хозяин гостиницы, подбежал к мангалу, бросил Кузю на угли. Взвилось прозрачное зелёное пламя, фигурка рассыпалась прахом. Взвизгнул высоко ветер.
— Ох, зараза!
Ближайшая заправка приткнулась на выезде из села. Вадим залил полный бак, ругаясь, кое-как наполнил две канистры, бензин тёк по рукам, в воздухе расползалась приторная вонь, от которой снова замутило и вступило в голову. Третью ёмкость пришлось купить. Стало страшно: а если не хватит?
Он бросил машину на трассе, поудобнее перехватил канистры, поднялся к роднику. Зачем-то перекрестился, глядя на сломанный крест, зачерпнул воды и умыл лицо.
Целая канистра ушла на кокон, вторая — на круг фигур, а третья — на дорожку из валежника, ведущую вниз. Поджигать Вадим решил оттуда, чтоб успеть добежать до машины.
Дрожащие руки не слушались: первая спичка сломалась, вторая потухла под ветром. Он вдохнул поглубже, зажмурился, снова чиркнул и продолжал, пока не затеплилось пламя, которое тут же погасло.
— Чтоб тебя!
Захотелось расплакаться.
— Зажигалка!
Судорожно хлопая по карманам, нащупал металлический прямоугольник — есть, не вывалилась!
Язычок заплясал, побежал вперёд, а Вадим рванул к машине, вытирая руки ветошью.
Деревья неслись мимо, Вадим гнал, пока не оказался в другой области, только после этого сбросил скорость до разрешённой.
Домой он приехал уже ночью и впервые спал без сновидений. Случившийся кошмар старательно забылся, утрамбовался работой, новогодней суетой, случайными встречами. Но весной, когда запахло новорождённой зеленью тополей, протяжно закричали косяки птиц, празднуя возвращение, потянуло опять туда.
«Съезжу на день. Переночую в гостинице, а утром — домой», — так удалось себя уговорить.
Звонко заливались собаки. Пахло берёзовым дымом — кто-то топил баню. Через двор Клавдиного дома тянулась вереница свежепостиранных белых простыней. Вадим присвистнул: в деревню вернулась жизнь.
Егорыч, прихрамывая, бежал навстречу.
— Здорово, Вадик! Давно не виделись! Я уж сына просил раздобыть твой контакт, жив ли? А он никак. Чего осенью не наезжал?
Вадим пожал протянутую руку, крепкую и тёплую, как полированное дерево.
— Дела, Егорыч. Вот вырвался. А вы как?
— Да ничего, потихоньку. Зиму пережили, слава богу!
— Смотрю, Клавдя убрала балаган?
Старик потупился.
— Клавдя… Клавдя и сама убралась. Она с ума сошла, осенью подожгла лес, где родник, угорела там. Племянница приехала хоронить, да и осталась. Баба хорошая, работящая, незамужняя. Давай познакомлю?
Вяло отнекиваясь, Вадим поддался. Егорыч шёл рядом, подпрыгивая, как воробей.
— Эй, соседка, выходи! Я тебе жениха привёл.
На крыльце показалась статная женщина лет тридцати в расшитом платье. У неё на руках столбиком застыла рыжая крыса, с любопытством дёргающая розовым носиком.
Красные губы улыбнулись:
— Проходите, гости дорогие, раз пришли!
Вадим попятился, но Егорыч держал крепко:
— Пойдём, Вадик. Не зря же ты вернулся.
Бились на ветру белые ленты.
Редактор: Ася Шарамаева
Корректоры: Александра Крученкова, Катерина Гребенщикова
Больше Чтива: chtivo.spb.ru