В безбожные годы лихолетья многие из нас блуждали в поисках чего-то непонятного, необычного и находили… не то и не там. За наши плутания вдали от Бога расплачивались наши дети и внуки. Этот рассказ-быль основан на реальных событиях, но по этическим нормам имена изменены.
В старом заросшем скверике господствовала золотая осень, «бабье лето». Природа готовилась к отдыху от трудов летних. Листья, от ярко-желтого до тёмно-багряного цвета, падали и падали, устилая дорожки и траву небольшой аллеи пушистым разноцветным покровом. Серебряные нити паутины, спускавшиеся с веток, колыхались в воздухе. Солнце светило так ярко, словно хотело выплеснуть из себя весь оставшийся жар. Было тепло не по-осеннему.
Птичий хор, состоявший из воробьиных перекличек, стрекота сорок, звенел апофеозом этого зрелища. Нине Андреевне хотелось идти и идти по этим шуршащим волнам осеннего золотого ковра. Тягостные думы давили её. Хотелось освободиться от них, но они, как наэлектризованная шёлковая нитка цеплялись то с одной стороны, то с другой. Мысли завладели всем её существом. Надо, наверное, посидеть, подумать обо всем спокойно.
Она выбрала одну из многочисленных скамеек, стоявших вдоль аллеи. Деревья образовывали навес над ними, но поредевшие кроны пропускали ласковый свет и тепло от солнца. Эта красота засыпающей природы остановила её и она присела. Не было желания спешить, захотелось понежиться в последних ласках осени, впитать в себя это великолепие. Созерцание настоящего прощания природы с тёплым летом, навевало грусть. Она окинула взглядом скверик.
На дальней скамейке сидела молодая парочка, смеясь и переговариваясь. По аллейке неторопливо шла пожилая женщина – это был кратчайший путь на трамвайную остановку.
Опершись на спинку скамеечки, Нина Андреевна закрыла глаза.
Красота, жить бы да радоваться… А радости нет. Поплакать бы, да, наверное, и слёзы все выплакала. Внутри всё почернело. Так тяжело… Дети мои, дети… Почему на вас такая напасть навалилась?! Откуда? Как вам помочь? Чем? Я бы жизни не пожалела ради этого! А, может, моя вина? Но тогда в чем я виновата? Господи, помоги!
Зашуршали листья. Кто-то присел на край скамьи. Невольно она открыла глаза и посмотрела. Это была женщина лет около шестидесяти, возможно немного больше. Одета скромно, но тщательно подобранный гардероб обнаруживал ее хороший вкус.
Увидев, что глаза у соседки по скамье открыты, она, прижимая к себе сумку, приветливо кивнула. Внимательно взглянув в глаза Нины Андреевны, сказала:
– Ишь, погода-то как разыгралась, а птицы-то как ликуют! Ну, прямо рай на земле!
– Да, действительно, хороша погода!
– Да я вот из храма иду, ну, думаю, посидеть-то надо, полюбоваться, а то кто знает, доживу до следующей-то осени, али нет, Бог знает, когда Смертушка за мной придет.
– Да, что Вы! Вы ведь ещё не старая, Вам ещё жить да жить.
– Ой, родненькая, и моложе помирают. У Господа Свои планы на меня, ну а я-то с Ним во всем согласная.
Её «окающая» речь, была спокойна, не окрашена эмоциями, словно она говорила о смерти незнакомого человека, а не о своей собственной. Глаза светились добротой и теплом. Лучики морщинок разбегались от уголков глаз. Внимательным взглядом она уловила глубокую печаль и некоторую растерянность своей собеседницы.
Простота и открытость незнакомки располагали к общению. И Нине Андреевне захотелось выговориться перед этой женщиной, высказать всю свою боль, может легче станет. Она не нуждалась ни в советах, ни в сочувствии – просто необходимо было проговорить всё то, что накипело внутри.
– Ходила навестить свою дочь. Она лежит в ОММ на сохранении, тут рядом. Живут с мужем уже шесть лет, а ребёночка до сих пор родить не могут. Жили сначала душа в душу, он, что называется, её на руках носил. А сейчас зять какой-то сердитый стал. Дочка плачет. Боюсь, как бы он её не бросил. Вроде у дочки по-женски все нормально, а было два выкидыша, потом долго не беременела, теперь снова угроза выкидыша.
Причины врачи каждый раз объясняют по-разному: то переохлаждение, то подъём тяжестей, то падение, то волнение. Но я сама, когда была беременна, несколько раз падала очень сильно, да и волнения были, особенно, когда умерла моя сестра, а затем и папа. Всё нормально было, а тут… По врачам ходили, на курорты ездили, по бабкам я её возила. Но всё по-прежнему, ничего не изменилось.
– Вот по бабкам-то, родненькая, ездить совсем не надо было. Грех это, – осторожно вставила женщина.
– Знаете, когда такая беда, то хоть куда, лишь бы помощь получить.
– Вы-то крещены? – спросила женщина.
– Да, – ответила Нина Андреевна.
– А в Бога-то веруете?
– Конечно.
– А в храм-то ходите?
– Не хожу. Не до церкви мне. Все времени не хватает.
– Простите меня, грешную, но вы, родненькая, столько усилий применяли, на всё у вас времени-то хватало, и на бабок, и на курорты, а на храм-то, который рядом, вы времени не нашли. Попробуйте-ка помолиться о дочери, обратитесь к Господу за помощью, к Его Пречистой Матери. Мне-то отказа ни разу не было. Надеюсь, и Вам помощь-то будет. Попросите, только поусерднее …
Женщина периодически взглядывала на Нину Андреевну необыкновенно голубыми глазами, словно хотела спросить: «Я не обидела Вас?».
– Как-то неожиданно все это. Я подумаю. Наверное, вы правы…
– Может, дочка-то аборты делала, так вот теперь-то несёт наказание за этот тяжкий грех?
– Нет, что вы. Не было этого.
– Может быть Вы аборты сами делали? Ведь говорят, что Господь-то до четвёртого колена наказывает нас грешных.
– Нет, я тоже не делала. Вот свекровь моя сама себе и другим делала, как их называют, подпольные аборты. Она, вообще, в деревне считалась знахаркой. К ней люди ходили заговаривать и скотину, и нарывы всякие, и вывихи, и радикулиты. Её уже нет, но рассказывали родственники, что она очень тяжело умирала, несколько месяцев. Всё кричала: «Возьмите, возьмите!», а что взять, не говорила.
Всё Витеньку звала, сына моего. Любила она его сильно. Он в это время в колхозе был на уборке. Мы даже на похороны без него ездили, телеграмма до него поздно дошла. Смотреть на неё было страшно, исхудавшая, с потемневшим лицом, с открытым ртом и полузакрытыми глазами, руки и ноги полусогнуты. Такое чувство, что перед своей смертью она была чем-то или сильно напугана, или очень сильную боль испытывала. Я долго потом боялась оставаться одна даже в своей квартире, мне всё казалось, что она где-то рядом. Жуть такая находила, что «мурашки» по коже бегали.
– Ой, родненькая, я одну книжку читала, и в ней написано, что целые рода вымирали, если кто занимался ворожбой или колдовством. А заговоры-то всё это от лукавого. Грех – это. Освятить вашу-то квартиру надо было. Да и её дом тоже. Всё стало бы нормально. Батюшку надо было пригласить, что бы он молебен-то в доме отслужил.
– Да мне на работе сказали со свечкой пройти по квартире, да крещенской водой побрызгать. Все это я сделала. Но пришла новая беда. Сын мой, когда свекровь еще была жива, увлекался всякими книгами, то белой магией, то лечебниками. Бабушка очень потворствовала внуку.
Прошло время, он забросил это увлечение, а потом и институт. Ох, и с сыном у меня горе! Стал подолгу исчезать из дома. То говорил, что уезжает на заработки, то к другу, потом мы узнали, что он стал бродяжничать. Однажды уехал летом, говорил, что на юг к друзьям, а домой вернулся зимой с обмороженными ногами, в шортах и каком-то, извините, вонючем рванье, обросший, завшивленный, с больным желудком, покрытый коростами. Потом выяснилось, что это чесотка.
Сколько сил и средств мы угробили, что бы его привести в порядок: одеть, вылечить, откормить. Ну, думали, горя хлебнул, теперь от дома никуда, но не тут-то было – три месяца всего вытерпел, снова ушёл из дома.
Появился через полгода: худой, с бегающим взглядом, уже мало походившем на моего мальчика. В нашей семье никогда никто не говорил пошлостей, но у сына они все время были на языке. Непристойный разговор и его вызывающее поведение очень нас смущали. Я пыталась говорить с ним откровенно. Сын плакал и говорил, что он уже пропащий человек, и всё это время он жил с одним стариком. Он ещё не стал пить и колоться, но кто знает, что будет завтра…
Я тоже плакала, просила его переменить свою жизнь. Ведь наша семья считается очень благополучной. Мы с мужем работали всю жизнь, ни ссор, ни скандалов. Отец всё в дом, всё в дом. Очень уж детей любил. Я и приготовлю, и зашью, и постираю, в доме порядок, всё было для детей. В люди ни зачем не ходили. В школе они учились хорошо. Оба в институт поступили, дочка уже закончила. Планы строили. Муж всё о внуках мечтал. А теперь говорит: «Угасает наш семейный очаг. Нет продолжателей рода. Отвернулся от нас Бог».
– Извините, родненькая, но муж-то Ваш не совсем прав. Бог ни от кого не отворачивается. Мы – да, а Он – нет. Просто мы всё хотим сами, всё сами, не даём Ему возможности-то действовать в нашей жизни. Не нуждаемся мы в Нём, а Он-то уж как нас любит, ох как любит. Да разве это словами-то выскажешь!
Нина Андреевна заплакала. Её скорбь передалась незнакомой женщине.
– А знаете, родненькая, ведь есть средство-то помочь и вашему сыну, и вашей дочке. Мне известно много подобных случаев, когда, казалось бы в совсем безвыходных обстоятельствах, всё исправлялось в лучшую сторону. Только надо потрудиться, надо помолиться и подождать и все будет так, как надо. В храм-то надо начинать ходить. Дети-то ваши крещёные хоть?
– Конечно! Моя мама об этом побеспокоилась. Их ещё маленькими окрестили у них в деревне. Теперь мамы уже нет.
– Знаете, родненькая, есть такое мнение в Церкви, что материнская молитва из огня вынимает и со дна моря подымает. Вам-то ведь дороги ваши детки, значит, ради них-то Вы и должны пересмотреть своё отношение к храму и к вере. А в храме-то наша молитва иная. Да… А когда закажете требы, то уже молится и священник и все в храме.
Да... Там-то все Силы Небесные у Престола собираются. Да... Ещё каждый, кто молится, не один молится, а вместе со своим Ангелом-Хранителем. Ведь в Церкви молитва соборная, она усиливается, и умножается. Да, миленькая, сила необыкновенная!
Если, например кто-то заблудился в лесу и начнет звать-то на помощь, а его слабый голос только чудом-то будет услышан, ну а если будут кричать несколько человек, то, скорее всего, помощь не замедлит. Конечно, этот пример слабоват, чтобы Вас убедить в том, что в храм ходить и молиться там просто необходимо. Конечно, Господь-то и наш вздох принимает, если он от чистого сердца, но соборно-то молиться благодатнее.
– Вы, знаете, я ведь не против, но как-то вот так сразу… не знаю…
– Да нет, не сразу. Вы ведь крещёная, значит, не сразу. Считайте, что Вас долго не было дома, ну, например, вы в больнице лежали. Вы вернулись домой, и снова можете придти в свой родной храм. Вы, вообще-то, ходили туда когда-нибудь?
– Да, за водой крещенской ходила. Да вот когда страшно было после смерти свекрови, то за свечками ходила.
– А родителей своих Вы хоть поминаете?
– Ну, а как же? Когда день смерти, всегда отмечаем. Пироги пеку, угощаю соседей, сотрудников. На могилки хожу, когда бываю в своей деревне. Там с родственниками собираемся, поминаем.
– А в храм-то Вы ходите, что бы панихидку заказать или обедню?
– Нет. Зачем? Мы же отпели их, потом сорокоуст заказывали.
– Так сорокоусты можно заказывать постоянно, да и не в одном-то храме, а во многих. Сорокоусты можно ведь заказывать не только об умерших, но и за живых тоже. Вот Вам бы о своих детях-то заказывать их почаще, да и самой-то начать молиться. Обязательно Господь поможет, но, конечно, очень верить надо.
– Вы знаете, я бы хоть сейчас пошла, но ничего не знаю, боюсь что-то не так спросить или не так сделать. Вот если бы с кем-нибудь вдвоём, тогда, другое дело…
– Давайте-ка я Вам свой телефон дам, и Вы мне позвоните, если надумаете. Хорошо бы в эту субботу на вечернюю службу пойти, а в воскресенье с утра к обедне.
Нина Андреевна достала блокнотик и спросила, как зовут собеседницу.
– А зовут меня Анна Дмитриевна, но можно просто Анна. Вот мы вроде бы встретились случайно, но случайного-то ничего не бывает. Это у нас всё случается, а у Господа-то всё происходит. Вы не печальтесь, к Господу прибивайтесь, да к Его Пречистой Матери, хорошо-то с ними, надёжно.
Нина Андреевна записала её телефон. Затем написала свои координаты, передала листок Анне Дмитриевне.
– Вот и славно. Вы знаете, я-то тоже Вам позвоню. Ну, я пойду, а то мне ещё за внуком в школу надо зайти, а за правнучкой в садик. Да и народ-то с работы сейчас поедет, трудно в трамвай будет забраться. До свидания! Спаси вас Господь!
Необыкновенно красивые огромные голубые глаза её собеседницы, обрамлённые чёрными длинными ресницами, смотрели доброжелательно и ласково. Этот взгляд дарил радостное настроение, вселял надежду…
Нина Андреевна успокоилась. Она чувствовала, что её откровенность была принята распахнутым сердцем Анны Дмитриевны. Хотя та была ей совершенно незнакома, но открытость и соучастие этой мудрой женщины сблизили их.
«Хороший человек. Я ей верю, – подумала Нина Андреевна об Анне Дмитриевне, уютно и тихо около неё. И в храм буду ходить, и молиться буду. Бога буду просить о помощи. Всё у меня должно получиться».
… и пошел человек искать Того, Который любит всех.