Он лежал, прижавшись худым боком к прутьям клетки. Блеклая шерсть, покрытые корочкой гноя, потухшие глаза. Печальное зрелище для породистого, рожденного притягивать к себе восхищенные взгляды, молодого кота.
Но ему было все равно.
Разлившаяся внутри холодная черная пустота давно уничтожила все жившие в нем эмоции. Выстудила ледяной стужей живую душу, сдула, проткнув острой иглой разочарования мягкие, плюшевые, когда-то гревшие руки человека бока.
Он медленно, словно древний, ветхий старик пошевелился.
Грудную клетку пронзило болью. И надсадный, хриплый, вырвавшийся из груди кашель прокатился дрожью по всему его немощному тельцу, заставив вяло дернуться кончик висящего надорванной плетью хвоста.
В ушах зашумело. Но приглушенный, окутанный слоем ваты голос все равно самым краешком коснулся качающегося на волнах скорби сознания.
-Ох, Кантик, тихо-тихо. Ну что же ты?
Закрывающая клетку металлическая задвижка тихонько скрипнула, и спину зашедшегося кашлем, хрипящего животного накрыла теплая узкая ладонь.
Дежурившая в приюте Лиза пробежалась глазами по прикрепленному к вольеру исписанному листу с назначениями и устало вздохнула: не действуют.
Не помогают лекарства.
Ни новые, что дали сегодня. Ни старые, что давали вчера и позавчера…
И, казалось бы, обычная, легко поддающаяся лечению простуда, будто коварная, неизлечимая болезнь день за днем медленно, но верно убивает лежащего в клетке, похожего на тень себя прежнего, кота.
- Что же нам с тобой делать, маленький? На сколько еще тебя хватит? - Лиза перевела взгляд на нетронутые, стоящие в углу клетки миски с едой и грустно вздохнула.
Она работала в приюте уже несколько недель. Тихонько знакомилась с разношерстными, наперебой мурчащими ей свои истории обитателями. Выполняла несложные, поручаемые ей старшими сотрудниками повседневные дела. Радовалась за тех, кому посчастливилось уехать домой. И…
Каждую смену, каждый свой новый рабочий день, в перерывах между вечно наполнявшей приютские комнаты суетой, возвращалась сюда. К стальной, стоящей в отдалении от других клетке, укрывающей в своих недрах пятнистого, похожего на маленького, умирающего леопарда, кота.
Названный в приюте Кантиком «бенгал» впервые попал сюда два года назад. Его история была банальна и проста: люди куда-то переезжали. И рассыпанные по телу породистые полоски и пятна не спасли от предательства успевшее привязаться к своим хозяевам не хуже собаки животное.
Но разве было кому-то до этого дело?
И оставленную в аэропорту переноску спустя почти сутки после улетевшего без него самолета совсем чужие, незнакомые руки принесли сюда.
И по началу все было совсем не плохо. За нового обитателя никто не волновался - ну разве может засидеться в приюте такая красота? И действительно, не прошло и недели, как за Кантиком пришла новая семья.
Вот только…
Таких семей за полтора года было четыре.
Первая вернула кота в приют через месяц. Слишком активный, слишком шумный, а они оказывается всегда хотели плюшевого, диванного кота.
В следующем доме Кантик продержался почти полгода, но снова вернулся в приют. Возникшая внезапно аллергия. Прости, кот, но она сильнее тебя.
Забившие тревогу сотрудники приюта, видя, как с каждым разом все грустнее и грустнее становятся кошачьи глаза, следующих хозяев отбирали со всем пристрастием. Чтобы уж точно!
Теперь навсегда, но…
Кантика принесли через неделю. Промахнулся мимо лотка.
И только спустя два дня, случайно заметив, что сидящий в уже набившей ему оскомину клетке кот как-то странно подволакивает лапу, поняли: промах не прошел даром. А светившийся на рентгеновском снимке, полученный в результате пинка след перелома, уже тогда был гораздо ярче, чем почти потухшие Кантиковские глаза.
Но все же коту выпал еще шанс.
Прекрасная, не сводящая с него глаз молодая семья. С трепетом прижатая к груди кошачья мордочка… И снова беда.
Сотрудники не стали вдаваться в подробности, принимая назад в уже знакомой переноске получившего к имени приставку «Невезучий» Кантика.
И вновь запертый в клетке зверь с того времени, казалось, уже остался в приюте навсегда. Не потому, что его не пытались пристроить, наоборот, к Кантику водили толпами потенциальных усыновителей. Вот только все они отворачивались от ставшего вялым, безразличного ко всему, растерявшего весь свой внешний породистый лоск животного.
И пока сидящие в других клетках Васьки и Мурки потихоньку разъезжались в свои новые дома, Кантик, как забытая за дверкой серванта поломанная игрушка, все глубже и глубже тонул в своей тоске.
А потом в приюте случилась эпидемия.
И не сказать, что серьезная болезнь - обычная простуда. Не лечи, сама пройдёт за неделю у любого кота.
А у Кантика вот уже почти месяц не проходит. Ни с лекарствами, ни сама. Высасывает из него последние силы, словно решившая поглотить все звезды в галактике черная дыра.
И замершая у клетки с уснувшим котом Лиза вдруг понимает: не вылечат они эту простуду никогда. Потому что не лечат антибиотиками разбитое сердце, не исцеляют микстурами разорванную в лоскуты душу.
И не придумали еще волшебную таблетку, чтоб остановить того, кто собрался уснуть навсегда.
Вот только Лиза, она в приюте тоже не просто так! Лиза она тоже упрямая! А потому….
- Держись, Кантик, держись миленький! Я что-нибудь придумаю! Найдется в этом мире и для тебя родная душа!
*****
Люба смотрела на лежащего на кровати, похожего на вынутое с задворок шкафа старое чучело, кота и на все лады ругала вышедшую из ее квартиры, втянувшую ее в эту авантюру пятнадцать минут назад Лизку.
Ну вот зачем ей, Любе, все это надо?
Она от смерти любимого Йоси отойти не может. Третий месяц пошел, а глаза по-прежнему на мокром месте.
Двадцать лет с котом вместе прожили! Школу закончили, институт прошли! Не просто животное – самая настоящая семья, которую рано осиротевшей девочке Любе заменила вместе с блохастым, подобранным во дворе котенком тетка Наталья, материна старшая сестра. Она и принесла еще безымянного в то время Йосика с улицы, когда переставшая после трагедии разговаривать десятилетняя девочка совсем ушла в себя.
Люба помнила тот день.
И глазенки котенка маленького, напуганного, такого же одинокого во всем мире, как она сама, помнила. И как прижала его ладошками к сердцу и плакала, плакала, плакала…
Вместе с подошедшей сзади, обнявшей обоих детей и человеческого, и кошачьего теткой Натальей, маму с папой оплакивала. Выпускала всю боль, всю обиду детскую на этот мир из себя.
Сколько воды с того времени утекло? Любе в этом году тридцать исполнится. Давно работа, квартира своя. Но как маленький верный страж всегда рядом шагал ставший настоящим Любиным хранителем Йосик. Из маленького, худенького, уличного котенка превратившийся в пушистого, крупного красавца-кота.
Да только век кошачий по сравнению с человеческим не долог.
И чуть больше трех месяцев назад давно выросшая, ставшая самостоятельной Егорова Любовь Ивановна, в душе все та же маленькая девочка Люба, снова осталась одна.
И как бы не предлагала заменившая ей мать, вышедшая на пенсию тетка Наталья, видя, как болит у Любы душа, взять домой другое животное…
Люба не соглашалась.
Она вообще похоронив старого любимца, до икоты наплакавшись на маленькой, усыпанной сырыми комьями земли и опадающими с яблонь лепестками могилке глядя в синее, бескрайние небо прошептала, что больше ни разу… Больше никогда!
Но давно ставшей лучшей подругой соседке Лизке разве откажешь?
Тем более, когда она вот так, с нахрапа: Люба, у кота беда! Больной, всеми преданный! Умирает! Так что или сейчас или…
И ведь знала, зараза, на что давить. Йосю-то тетка тоже не пирожком здоровым румяным, а блохами заживо съедаемого на последнем издыхании домой принесла. Пройди она, тётка, тогда мимо, может и не узнала бы Люба какие они кошачья преданность и теплота.
Да и на месяц всего, Лизка сказала. Ну в крайнем случае на полтора. А там она что-нибудь придумает… Главное веру в людей коту вернуть, болезнь победить заставить. Со всем остальным Лиза уже как-нибудь справится. Найдет Кантику «руки» хорошие… Да!
*****
Кантик тяжело пошевелился и с усилием разлепил спрятанные за высохшими во сне корочками гноя глаза.
Разделенный вертикальными серыми полосками привычный мир куда-то исчез. Вместо него перед самым носом появилось что-то белое и спустя минуту мордочки коснулась смоченная в теплой воде мягкая ватка. Скользнув от края висков к уголкам глаз она, ведомая чьей-то легкой рукой, смахнула налипшие со сна на глаза корочки и легко мазнув по кончику носа, подхватывая скатившуюся на него, вызывающую желание чихнуть теплую каплю, исчезла.
Не успел Кантик опомниться, как на место ватки вернулась рука.
Погладила не находившего в себе сил пошевелиться кота между ушами и тоже пропала, чтобы уже через секунду вернуться с зажатым в ней пластмассовым, наполненным паштетом шприцем.
От запаха еды кот поморщился. Есть не хотелось совершенно.
Но незнакомый голос сказал, что поесть ему всё-таки придется. Хотя бы немножко, капельку. На самом донышке шприца. Потому что без еды коты умирают…
А ему, Кантику, пока Люба за него в ответе, умирать никак нельзя!
В приоткрытый уголок кошачьего рта аккуратно, но настойчиво просунули похожий на трубочку кончик. Спустя несколько минут, разлившаяся от еды сытость приятным теплом свернулась внутри живота. И ощутив небольшой прилив сил, Кантик смог медленно повернуть голову.
Светлая комната, цветочный горшок у окна. На полу ковер. Белый, пушистый. Кантик уже видел похожий, не вспомнить, жаль, никак какая это по счету была семья. И кот не стал напрягать не способную выдать хоть что-то хорошее память.
Зачем?
Ковер — это ведь тоже не навсегда. Скоро им наиграются и унесут обратно. Он знает. Привык. Такая у него судьба. И на место ковра вновь вернется клетка…
Только он будет быстрее! Он справится. В этот раз точно сможет, уснет. Уйдет навсегда.
Но уйти не получалось.
Ни на следующий день, ни через день, ни через два. Хоть Кантик и пытался. Не цеплялся лапами за оказавшуюся безразличной к его судьбе жизнь. Не вгрызался зубами в равнодушную к его страданиям действительность. И изо всех сил упрямо отворачивался от вновь и вновь тыкающегося в уголок рта наполненного ароматными паштетом шприца.
Увы…
Та, которая назвалась Любой, была упрямее.
И есть все равно приходилось. И чувствовать, как за ушами гладят, и слушать коконом заботы оборачивающие истерзанную кошачью душу теплые слова. Не о набивших оскомину породистых полосках и пятнах, не о соседях, что вечером придут посмотреть на дорого кота…
Люба обо всем этом не сказала ни разу.
Ей синее небо за окном и теплое солнце в стекло куда интереснее были. И кофта еще разноцветная, детская, старая, у которой если синтепоном набитые рукава верёвкой связать - гнездо получится.
И Кантик хоть и не птенец, а в гнезде таком ему все равно удобнее будет. Особенно если у самого окна.
И намыть бы его, Кантика, еще не помешало. Запылился в приюте весь от ушей до кончика хвоста. Но это потом, когда полегче ему будет.
В том, что будет, Люба не сомневается. Неужто она не переупрямит какого-то кота?
А от Лизки уже неделю ни слуха, ни духа. Хоть бы зашла что ли, проверила, как они тут… Но у нее вчера, сегодня и завтра тоже дела.
И ведь понимала ухаживающая за Кантиком Люба что в большинстве своем дела эти надуманные, и захоти Лиза, уж пять-то бы минут по-соседски забежать нашла…
Вот только что это меняло?
Сама же Люба за Кантиком присмотреть согласилась, сама взяла. А взявши, как бы себя не одергивала, начала привязываться. Действительно волноваться начала.
Хоть и думалось, что больше уж точно не сможет. Ни сегодня, ни через месяц, ни через год. Ни…
А вот же!
Подходит теперь раз за разом к спящему, гладит вздрагивающие во сне уши. Повторяет, кажущиеся глупыми, обо всем на свете слова. И лекарства в паштет упрямо подмешивает. Те самые, что Лизка вместе с котом принесла.
И шерсти блестеть начинающей, радуется. И смотрит, смотрит, смотрит в раскосые, в ответ на нее глядящие, зеленые глаза.
И как-то незаметно совсем вдруг месяц пролетает.
И шприц давно керамическими мисками сменился, округлились, заблестели покрытые причудливыми пятнами-кляксами кошачьи бока.
И в груди человеческой, где совсем недавно дыра от смерти Йосика зияла, что-то новое, светлое, ростком к солнцу тянется. А кошачье сердце, от предательства стучать разучившееся, выбивает звонкий, мелодичный ритм.
И в гнезде из свитера на окне уютно так. И руками в гладкую шерсть - удовольствие. И с задворок памяти вместо комьев сырой земли Йося одобрительно жмурится. И простуда клятая наконец прошла…
Только вот и у Лизки дела вдруг закончились. Позвонила, придет вечером. Велела, чтобы Люба кота собрала.
А то, что у Любы после ее звонка весь оставшийся день все из рук валится, разве это Лизкина забота? И почувствовавший неладное, отказавшийся от еды Кантик - тоже не Лизкина беда.
И от мелькнувшей в только-только начавших блестеть зеленых глазищах тоски дыхание срывается.
-Ооох, Люба, Люба, - переживает тетка Наталья по телефону.
- А вот фиг тебе, Лизка! – мечется Люба раненным зверем по квартире, натыкаясь на разбросанные по всюду мышки-игрушки: не отдам я тебе кота!
И Кантика на руки тут же подхватывает.
А он мурчит, лапами шею обхватил. Ластится, бодается. Ему, невезучему, больше, чем Любе в чудо поверить хочется. И жизней за душой, чтоб очередное предательство пережить, больше не осталось. И от трели дверного звонка волнами дрожь по телу бежит.
Но Люба все равно дверь открывать идет. Хоть и хочется им обоим от двери этой пятиться.
А у застывшей на пороге Лизки при виде вцепившейся друг в друга парочки в глазах смешинки искрятся. И сказать из вредности, что забирать Кантика пришла хочется. Но от сотворенного для двоих чуда самой радостно, потому только кивает согласно и смеется еще, и шоколадку вместе с договором передачи приютом животного новому хозяину Любе протягивает.
-Чего смотришь? Чтоб все официально было, нужна бумажка! А шоколадка… Так это я так, по-соседски на чай зашла! И Кантика, счастливчика, еще немножечко погладить.
И девчонкам в приюте потом фотографии чуда этого мурчащего показать. А то придумали тоже - Невезучий! Счастливый он!
Не зря же она, Лиза, старалась! К счастью котовьему дорогу искала. Справилась! Сдюжила! Нашла!
✅ Подписаться на канал в Телеграм
Подписка, 👍 и ваши комментарии приветствуются и помогают автору стать лучше..))