Очередной рабочий день закончился около десяти вечера. Еду в автобусе в свое красноярское «местогдесплю». Телефон то и дело вибрирует — десятки рабочих и личных чатов продолжают жить, они никогда не засыпают и не отдыхают. Читаешь, отвечаешь, изредка поглядывая в окно, чтобы не пропустить свою остановку. И вот выходишь и стоишь под крышей остановочного павильона, продолжая замерзающими пальцами юзать не отпускающий тебя телефон. Сейчас-сейчас, обещаешь себе, еще вот этому и тому ответишь и пойдешь...
— Ой, а вы не видели — 38-й автобус уже ушел? — встревоженный пожилой голос заставляет тебя оторваться от смартфона.
Перед тобой бабушка явно за 80, обе руки заняты какими-то котомками, в глазах — самый настоящий, практически осязаемый страх.
— Ээмм.. Не обращал внимания, я не жду автобуса, я приехал только что, — отвечаю и вижу, что страх в ее глазах превращается в настоящую панику.
— Ой, господи, неужели я опоздала?! Что делать-то теперь?! — начинает причитать пенсионерка.
38-й автобус идет на поселок Таймыр, другого транспорта в ту степь отсюда нет, а такси в это время будет стоить рублей 600, если не больше. В общем, в этот момент я понимаю, что мой вечер стремительно теряет последние шансы побыть томным, ибо у меня нет никакой возможности бросить эту бабушку одну на остановке.
— Подождите, не волнуйтесь, сейчас посмотрим, — успокаивающим голосом говорю я, открываю транспортное приложение и вижу, что повода для паники нет: — Всё в порядке, 38-й придет через 8 минут!
— Точно?
— Да точно! Он на Киренского сейчас, скоро на Свободный повернёт.
— У вас это там видно всё?
— Ага.
— Ну слава богу! А то уж я думала, что всё... Автобусы-то стали хуже ходить, иной раз вечером и не пойдут. И что делать тогда? А однажды 38-й после ГорДК вообще с маршрута сняли. Беда, беда... Никуда не годится.
— Ну, сейчас всё нормально. Вижу, что он уже со Свободного на Высотную повернул. Скоро здесь будет, не переживайте.
Бабушка успокоилась, поставила котомки на скамейку, присела рядом. Отдышалась. Порылась в кармане пальто, выудила оттуда конфету и протянула мне. Я, растрогавшись, взял, начал было благодарить...
— Не надо «спасибо» говорить, — прервала меня бабушка. — Тебе сколько годочков, сынок?
— Сорок пять.
— Ого. А лицо молодое у тебя, не скажешь. Наш-то постарше выглядел, хотя лет меньше было. Схоронили в субботу.
— Сын? — осторожно спрашиваю, понимая, что бабушка хочет поделиться болью.
— Племяш... Двоюродной сестры сын. На СВО был.
— Мобилизовали?
— Не... Сам пошёл в апреле. По контракту. Летом приезжал после ранения, лечился. В ногу его зацепило. Потом снова поехал, хотя хромал ещё. Поди если б нога была здоровая, убежал бы от смерти, а так не смог, наверное... Нет, мы ничего не знаем. И гроб не открывали, сказали, нечего там смотреть.
Я молчу. Я правда, не знаю, что говорить. Просто вздыхаю, качаю головой.
— Ты только не ходи туда, сынок, — вдруг говорит бабушка.
— Я? Нет, я не пойду.
— Вот и правильно. Жить надо. Детей растить, работать... Ох, до старости дожила, никогда не думала, что в войну родилась и в войну помру.
Из-за поворота выруливает «пазик». Тот самый, 38-й.
— Ваш автобус приехал, — говорю я и подхватываю бабушкины котомки, помогаю ей подняться по ступенькам. Она изо всех своих пожилых сил благодарит и желает мне здоровья. А я — ей.
Автобус уезжает вдаль по Лесопарковой. Я провожаю его глазами и бреду в «местогдесплю», уже не обращая внимания на то и дело вибрирующий в кармане телефон. Придя, я завариваю себе чай и съедаю бабушкину конфету. Я думаю про неё, жалею, что не спросил имени-отчества. И очень хочу, чтобы эта незнакомая мне бабушка ещё раз дожила до конца войны.