- Ждан? – изумился Горазд, - а тебе что здесь надобно?
- Прочь его! Гнать! – загалдели собравшиеся, которым присутствие этого жалкого мужичонки было как кость в горле.
- Я… - начал было Ждан, и вдруг затрясся, закрыл лицо руками и расплакался.
Все притихли и воззрились на него с пренебрежением. Горазд опомнился:
- С Тишкой что? Помер, никак?
Ждан отчаянно замотал головой, потом взял себя в руки, перестал рыдать.
- Ну, говори, зачем пожаловал! А коли причина твоя недостойная, лучше сразу убирайся подобру-поздорову. Тебе ведомо, отчего ты здесь нежеланный гость.
- Ведомо… ведомо… - Ждан утирал слезы, - я бы не пришел, коли бы все то, о чем вы сейчас говорите, меня самого не касалось!
Наступила полная тишина. Немое непонимание повисло в воздухе.
- Ну, заходи, рассказывай.
Ждан вошел, неловко присел на крайнюю лавку, заговорил, глядя в дощатый пол:
- Много лет тому назад ездил я на базар зимой через лес… у меня тогда еще лошадь была… мороз, помню, завернул к вечеру… ну, стемнело, но луна ярко светила…
Послышались возмущенные голоса.
- Горазд, Молчан, гоните его! Мелет невесть что! Совсем сбражничался, окаянный! Чепуху несет! При чем тут его поездки на базар?!
- Погодите, - сказал Горазд, - дослушаем.
- Ездил я не один: Тишку с собой брал. Он еще малец был, но резвый такой, напросился. Интересно ему было в санях прокатиться. Ну, взял я его, думал, обернемся до темноты. Но не тут-то было. На базаре замешкались, покуда выехали – вечер наступил. Стемнело. Ну, думаю, беда: зимой через лес ночью опасно ехать. А что делать, ехать надо домой, мороз заворачивает. Я Тишку в тулуп поплотней закутал, чтоб теплее было, сверху шкурой прикрыл, и покатили мы. Дорогу-то я знаю, да в темноте, видать, свернул не туда, заплутали мы немного. Когда нужный путь отыскали, уж звезды зажглись в небе. Катим, луна снег серебрит, все видно хорошо. Следы полозьев от саней наших с утра еще остались. По ним и ехали обратно. Думал, доберемся быстро. Но тут волки взвыли где-то рядом. У меня сердце так и упало: беду, знать, почуяло. Я топор-то за пояс заткнул на всякий лихой случай и ну кобылку стегать. А она, родимая, как вой услыхала, взбрыкнула и понесла. Добро, хоть дорогу видно было. Скоро огоньки зеленые по бокам замелькали: волки догнали, значит. Я сыну кричу, не бойся, мол, оторвемся. Глянул на него: ни живой, ни мертвый Тишка сидит от страха. А волки окаянные меж тем жмут сани-то, гонят вперед, того и гляди на мальца сзади наскочат. Как быть, думаю. Делать нечего. Ну, я топор-то выхватил из-за пояса и со всей силы метнул назад, да видимо попал прямо в голову одному из волков. Потому как вой раздался страшный, покатилось сзади что-то по снегу и отстали вроде как они от саней. Обрадовался я, да рано. Неожиданно лес огласил такой жуткий вой, который был вдвое, втрое громче того, и у меня аж кровь застыла в жилах. Даже не вой это был, а какой-то стон, или отчаянный крик, как будто человечий. Но человек так громко не смог бы взвыть.
- Так что ж это было? – закричали мужики, перебивая друг друга. – Оборотень, что ли? Сказывай скорей!
- А дальше вот что было. Услыхал я страшное хриплое дыхание, будто сам нечистый нас преследовал. И вдруг из темноты как прыгнет на сани огромный зверь – вроде волк, но крупнее его раза в два. А в санях-то Тишка! Я оглянулся – этот волк на мальца накинулся, ну я натянул поводья, насилу остановил, кобылку-то. Подскочил, вижу: волк в руку Тишке вгрызся, и терзает. Хорошо, тулуп на нем был, да шкура еще, хоть начисто руку не вырвал. Нож у меня за пазухой был спрятан: я со всего маху, как мог, и воткнул волку в бок. Он взвыл страшно, оставил Тишку, лежащего в беспамятстве, и ко мне переметнулся. А глаза-то не зеленые, а красные у него! Струхнул я, признаюсь. Да только лучше б это волк оказался. Вышло-то, и того хуже…
- Ну? – нетерпеливо перебивали все. – Кто же? Оборотень, никак?
Ждан отдышался немного и продолжил:
- Сотворилось тут нечто ужасное. Поднялся вдруг ветер, налетел снежный вихрь, как буран какой-то. Деревья закачались, точно безумные. Снег повалил белыми хлопьями, потом комьями, и вижу: волк превращается во что-то. И существо уже это с деревья ростом стало. Затрясся я от страха, а тень вдруг уменьшилась, обратилась вроде человеком. Да только не человек это был. Дьявол во плоти: высокий, в темном одеянии, лицо – как череп, глаз не видно, одни глазницы черными дырами, и рога из головы торчат, словно двузубец. И смотрю, кровь у него темная из раны течет, но будто бы боли он и не чует. Я креститься стал, ноги подкосились, как эта нечисть на меня двинулась. Говорить он начал со мной страшным голосом. Как вспомню его, так до сих пор жутко становится.
- Как посмел ты поднять на меня руку?! Ты пролил черную кровь, и теперь смерть тебя ожидает, кара страшная!
От страха я слова молвить не мог. Язык отнялся, мысли путались… кто или что это было?! Что за черная кровь? А он-то, мертвец рогатый, продолжал хрипеть:
- Ты нанес мне рану и за это заплатишь собственной кровью, когда придет время! А ведомо ли тебе, что еще ты сотворил?! Ты убил моего сына!! За то ждет тебя месть моя страшная, тоска неизбывная, участь горькая.
Я собрался с духом и дрожащим голосом вопросил:
- Кто ты таков и почему говоришь, что я убил твоего сына? Я не убивал людей!
А он в ответ:
- Я – потомственный ведун, хозяин этого леса! А убил ты сейчас не волка, а сына моего. Сын мой – оборотень, и я гнал стаю волков, чтобы увести их в сторону. Я не желал вам гибели. Но ты совершил страшное. Ты забрал его у меня…
И он издал не то душераздирающий стон, не то вопль, так что свет стал мне не мил. От страха мне сквозь землю хотелось провалиться. Ведун же прохрипел:
- Отмщения моего тебе не избежать. Но быстрая смерть – слишком легкое наказание. Пусть месть моя постигнет не тебя, а твоего детеныша. Знай, что он был укушен мной, и быть ему теперь волколаком до конца своих дней! Никто не сможет снять с него моего заклятья. Живи теперь с этой тяготой на сердце до самой смерти и смотри на муки своего сына! Увидишь, что будет происходить с ним каждое полнолуние…
Здесь Ждан замолчал и затрясся от беззвучных рыданий. Сначала никто не мог слова вымолвить от потрясения. Потом, когда до мужиков дошел смысл сказанного, пошли выкрики негодования:
- Да как же это! Тишка?! Он и есть оборотень?! Тишка – волколак?! Что ж ты молчал! Столько лет в страхе живем! А он среди нас!
Горазд проговорил, бледный от потрясения:
- Есть что еще тебе сказать, Ждан?
Тот кивнул.
- Есть… когда ведун те страшные слова молвил, волки взвыли вокруг. Снежный вихрь прекратился, и все исчезло. От ужаса я опомниться не мог. Выходит, хотел сына спасти, и сам же своими руками его погубил… я добрался до саней – ползком, ноги-то не шли от горя, - нашел Тишку, обнял его. Малец в беспамятстве лежал. Рука его разодрана была. Слезы у меня полились, за что схватиться, не знал. Как до селения добрались, не помню: как во сне все было.
Горазд гневно произнес:
- Помнится мне, тогда ты всем рассказал, что волк на вас напал. Отчего же правду скрыл? Ведь ты обрёк Тихомира на постоянные мучения, и жизни всех людей в селении подвергал опасности! А Найда! Моя дочь сызмальства с твоим сыном росла, не разлей вода были! И ты знал, что Тишка – оборотень! Молчал! А он в дом к нам вхож был всю жизнь! Ты видел, что мы все находимся в опасности, и ничего не делал?! Ах, ты…
Он заскрежетал зубами.
- А что я мог… - плакал Ждан, - ведь он – мой сын! Моя плоть! Убить я его, что ли, должен был? Никогда! Потому и не сказал я ничего, что знал: народ наш как узнает обо всем, житья Тишке на белом свете не будет. И всей семье моей тоже. Я не хотел, чтоб мой сын рос изгоем… чтобы камнями его закидали насмерть или, как пса, на цепь посадили… ведь не повинен он ни в чем!
И, закрыв лицо руками, Ждан снова затрясся от рыданий.
Целая буря поднялась тогда из всеобщих криков, споров и восклицаний. Мужики поносили на чем свет стоит «обманщика», «негодяя», «злодея», не думая о том, что это был всего лишь отец, напуганный за жизнь своего сына.
Только Горазд с Мечиславом молчали, пребывая в глубокой задумчивости. Наконец, Горазд снова сделал всем знак рукой, и шум прекратился. Он спросил:
- Что же дальше было? Как удавалось тебе скрывать такое ото всех нас?
- Да как… Тишка тогда несколько дней отлежал в беспамятстве. А потом все как рукой сняло. Я, признаться, грешным делом подумал, не привиделось ли мне вообще все то, что в лесу было. Но наступило полнолуние… малец занемог. Лихорадка с ним приключилась, уж и выкручивало его, и кости выламывало, испугался я тогда… все Дуне рассказал. Она сначала хотела было к Малуше бежать, да боязно стало. А ну как слухи да толки пойдут. Узнает кто – несдобровать бедному Тишке. Решили мы втайне все сохранить. Страшно было это все. Видеть, как твой сын, безобидный малец, в зверя превращается… Поначалу я его в лес уводил в полнолуние. Так, чтоб не видел никто, мы до окраины леса добирались, и… вспоминать тошно, что потом было… не сразу научились мы с недугом этим справляться. Всякое бывало… но людей никогда Тишка не трогал, сторонился их. Видно, разум сохранялся и в таком страшном обличье… Как подрос, один стал уже в полнолуние из дома сбегать. По лесу рыскал, не боялся ничего.
Радим, который до сих пор сидел молча, стараясь обуздать вспыхнувшую ярость, вдруг вскричал:
- Так вот кто, оказывается, в лесу нам повстречался! Вот кто брата моего убил! Ну, не обессудь, Ждан: быть ему нынче мертвым.
И, вскочив со своего места, он хотел было рвануться к двери, но мужики остановили его, сдержали. Радим рычал, в бешенстве изворачиваясь, пока Мечислав не скрутил его железной хваткой:
- Остынь, не время нынче самосуд устраивать.
- Твое какое дело?! – хрипел Радим. – Мой брат погиб от лап этого выродка! Не прощу! Убью!
Молчан, с трудом веривший в происходящее, обратился, наконец, к Ждану:
- А что же не пытался ты обратить его в человека? Ведь есть заговоры, обряды, которые снимают злые чары! Ежели заклятье на нем лежит, стало быть, и снять его можно.
- Нет… - плакал Ждан, – заклятье на нем такое лежит, что только ведун и может снять его.
- Отчего же ведуна ты этого не искал? Весь лес проползти надо было, а его сыскать!
Ждан покачал головой:
- Искал я с ним встречи. Но напрасно.
Все затаили дыхание.
- То весной уже было, как снег сошел, месяца три спустя той страшной ночи. Никому я ничего не сказал, взял свою кобылку и поехал в лес. С трудом, но отыскал то самое место, где ведун мне явился. Я запомнил: два дерева там кривых растут по бокам дороги, ельник небольшой. Да и товар я свой опознал, что тогда на базар возил: корзины плетеные и короба, валяющиеся по бокам дороги. Видать, из саней тогда выпали, а снег-то сошел, они и остались лежать. Стал я на весь лес ведуна кликать. И звал, и проклинал его, и умолял… никак лес не отзывался. Обрыскал я все в округе, ничего не нашел. Далеко от дороги отходить побоялся: леса-то у нас, сами знаете какие, зверья дикого полно. Отчаяние и ужас тогда мной овладели… понял я, что не спасти мне сына своего от злых чар…
- Что ж ты к народу не обратился, нам ничего не сказал? – недоумевал Горазд. – Не чужие мы, чай, всю жизнь бок о бок!
Ждан горестно качал головой:
- Боялся я. Боялся людей, всех, всех вас! Сына уберечь хотел.
Мужики закричали:
- Уберег, нечего сказать! Как мог ты молчать? Да всю деревню он опасности подвергал! Гнать их из деревни прочь! Гнать!
Поднялся невообразимый шум. Среди всеобщих криков возмущения и негодования послышался голос Мечислава:
- Это весь твой сказ, Ждан? Более поведать тебе нечего?
Все стихли. Дружинный, казалось, был единственным, кто сохранял хладнокровие. Несмотря на его явную неприязнь к Ждану, держался он спокойно. Плачущий мужичонка поднял на него затравленный взгляд и ответил:
- Так… все я рассказал… все, как на духу! Ничего не утаил…
Мечислав нахмурился:
- Сдается мне, что не все…
Он встал со своего места, подошел к Ждану и сказал:
- Вот, гляди. Знаком ли тебе этот знак?
С этими словами он вынул из-за пазухи тот самый перстень, который хранил как зеницу ока. Ждан похлопал глазами и спросил:
- Что это?
- Смотри сюда, на клеймо, где знак нацарапан. Видишь его?
Ждан изменился в лице…
Назад или Читать далее (Глава 17. Кровь за кровь!)
#легендаоволколаке #оборотень #волколак #мистика #мистическаяповесть