оглавление канала, часть 1-я
И когда, мне казалось, что я больше не выдержу этого напряжения, в глубине его зрачков что-то дрогнуло, словно дуновение слабого ветерка, предвестника грозовой бури, пробежало по черной глади неподвижных вод озера. Взгляд его стал проясняться, пустота покидала его, словно туманный покров с росного луга сдувался под сильными порывами северного ветра. И вот, наконец, он узнал меня! Радость узнавания в его глазах быстро сменилась ужасом от осознания того, что он сделал. Мои ноги стали подкашиваться, но он удержал меня, прошептав со страхом:
- Варна… Как же так?!
В его голосе звучало столько отчаянья и боли, что у меня перехватило дыхание. Я разжала руки, и, побелевшими губами, ответила:
- Мормагон… Его нельзя оставлять в живых…
Сознание начало покидать меня, но я усилием воли, цепляясь за реальность, как утопающий в бурном речном потоке хватается за любую малую ветку, кружащуюся в водовороте, старалась удержать свой разум, не давая ему провалиться в пустое «ничто». Подменыш все еще оставался жив, и я не имела права умереть сейчас, не доведя начатое до конца. Глеб, одним сильным движением, выдернул свой нож из моего тела. Я, сдерживая крик боли, сложилась пополам, прикусив губу, и кровь из распоротой плоти потоком хлынула наружу. Он хотел подхватить меня на руки, но я, отстранилась. Зажимая рану двумя руками, я прохрипела, обращаясь к нему:
- Нет… Не сейчас… Помоги мне…
Он кинулся ко мне, стараясь обнять за плечи. Его глаза, наполненные ужасом, смотрели на меня с мольбой и отчаяньем. Я быстрой скороговоркой зашептала, вкладывая малую толику своей силы:
- На море Океане, на острове на Буяне, девица красным шелком шила- шить не стала, руда перестала...
Трижды я произнесла простенький заговор, чувствуя, как кровь перестает выплескиваться из раны.
Где-то за спиной раздался хриплый смешок подменыша:
- Не думай, что ты победила…
Поддерживаемая Глебом, я сделала несколько шагов по направлению к Мормагону. Силы с каждым мгновением покидали меня. Эх, все же, я много крови потеряла, а с ней и сила ушла. Нельзя было терять ни секунды времени. Неимоверным усилием, собрав всю волю в единый узел, превозмогая боль, я вскинула руки, призывая Перунов Огонь.
- … Приди, приди, Перуне, приди, приди, Грозный,
С силами своими —Громами гремучими,
Огнями палючими, молниями жгучими!
Приди, приди, Перуне, Приди, приди, грозный, В огне яром, во свете ясном!...
Голубые искры посыпались с кончиков моих пальцев. Я легонько оттолкнула Глеба, прошептав:
- Уходи… Могу не сдержать стихию… Перунов Огонь убьет тебя… Уходи…
Глеб упрямо сжал губы. Взгляд его сделался суров и тяжел. Он ответил коротко:
- Я тебя не брошу…
От бессилия я чуть не заплакала, но сдержалась. Выхода не было. Если я сейчас не уничтожу Мормагона, он уничтожит нас. И тут уже было не до уговоров. А подменыш, меж тем, забившись в самый угол между запертой дверью и стеной, уже творил какое-то заклятие. Оранжевые всполохи окружали его. Распознать природу его наговора я, увы, сейчас не могла. Все последние силы я сосредоточила на призыве Перунова Огня. Отчаявшись убедить Глеба покинуть подземелье, я сосредоточилась только на призыве грозного бога:
- Стану я, внучка Велеса, пред дубом Перуновым,
Пред камнем заветным, возреку я таковы слова:
Приди, приди, Перуне, приди, приди Грозный!
Землю-Мать озари, от Алатыря-камня огонь воскреси…
Летел из-за Синя Моря Орёл- то Сам Перун-Батюшка,
Разбросал Каменья, да кремницы по берегам
Кинул Громову Стрелу да во Сыру Землю-матушку
И как родилась от камня и кремницы – Искра, так
От Громовой Стрелы – Полымя!!!
Вздрогнул камень под ногами от громовых раскатов. Сверху, прямо из потолка, нависших камней, ударила голубая молния, и синее пламя охватило меня с ног до головы, словно смолистый факел. Подпитываемые моей кровью, сочившейся из ран, в пламени стали мелькать красноватые всполохи. И в это время, взвизгнул Мормагон, из глаз его стал выплескиваться зловонной жижей смертельный ужас. Я швырнула, вкладывая в этот жест все свои остатки сил, кроваво-синее пламя прямо на подменыша. Языки огня заплясали, охватывая всю его жалкую, растерзанную фигуру смертельным кольцом. Он закричал страшно, надсадно, срывая голос:
- Ты думаешь, что победила?!!! Я уничтожил грань между мирами!! Слышишь, ты???!!! Теперь она на веки вечные закрылась!!! И не видать тебе больше твоего дома-а-а-а….!!!!!
Его крик перешел в надрывный вой, а затем в визг, от которого заложило уши. И я нанесла последний удар, вложив в него все остатки своих сил. Раздался громкий хлопок, и на месте, где только что был Мормагон, взревело ненасытное пламя. Взрывной волной нас с Глебом отшвырнуло назад. Я покатилась по полу, раздирая об осколки битых камней в кровь руки и лицо. Все подземелье заходило ходуном, с потолка посыпались куски скал, из образовавшихся трещин потоком хлынула земля. Не в силах больше пошевелиться, я прикрыла глаза, готовясь встретить неизбежное. Но тут, чьи-то руки подхватили меня и понесли из этого ада. Голос Глеба прокричал мне в самое ухо:
- Держись… Не умирай… Мы выберемся…
Я слышала, как позади нас что-то взрывалось и грохотало. Наверное, пламя добралось до проклятых комнат, где калечили живых существ кащеевы выродки. Пыль от обвалов и осыпающихся камней забивала рот, глаза, уши. Уже было невозможно понять, где верх, а где низ. В моем усталом разуме была только одна мысль: «Мы погибнем вместе, значит, вместе и предстанем перед нашими Предками…» Ведь после смерти ты не отчитываешься перед богами за все свои проступки, которые ты совершил в жизни. За это ты отчитываешься только перед своей совестью, и укоризненные глаза Пращуров будут тебе самым высшим судом и высшим очищением. А Единый Бог принимает тебя с понимающей улыбкой и задает только один вопрос: «А научился ли ты любить, дитятко?» И я знаю, что ответом ЕМУ будет стоящая рядом со мной душа Глеба, и наши глаза, глядящие друг на друга будут лучше любых слов и объяснений.
Глоток свежего морозного воздуха привел меня в чувство. С трудом разлепив глаза я вздохнула всей грудью, и тут же, не удержавшись, застонала от боли. Лицо Глеба, посеревшее от пыли и постаревшее в одночасье от всего пережитого, склонилось надо мной. Синие, потемневшие от тревоги и беспокойства глаза любимого смотрели на меня, и я видела, чувствовала каждой частичкой своей измученной души, как отчаянье, боль и раскаянье от произошедшего, рвет его душу на части, еще жестче и острее, чем все мои раны, давит на него своей нестерпимой тяжестью, причиняя невыносимые муки. Он только прохрипел мне:
- Потерпи… Лагерь близко… Там Ёшка… Он поможет… Он знает травы почти, как моя бабуля. Только потерпи…
Я, не в силах ему ответить, просто прикрыла глаза и попыталась улыбнуться. Получилось плохо, совсем плохо. Я поняла это по тому, как расширились его зрачки, и страх за меня развернулся в них змеиными кольцами. И он, черпая силы в этом страхе, почти побежал вверх по склону, стремясь побыстрее уйти от этого жуткого места. Чтобы не причинять ему еще больших страданий, я старалась, изо всех сил старалась, не терять сознания.
Густые, круто замешанные прошедшим бураном, зимние сумерки, окружали нас со всех сторон. Будто мы оказались одни среди этого наступившего безмолвия. Учащенное дыхание Глеба на морозе превращалось мгновенно в кружевной куржак, обрамляя его лицо, усы и бороду, делая его похожим на самого бога Карачуна. Но вот, наконец, пахнуло дымком, и из-за очередного скального выступа, мелькнул огонек костра. Словно сияющая далекая звезда он манил нас, обещая, наконец, долгожданный покой и отдых.
Не знаю, что именно придало мне силы. То ли вид костра, такой уютный и манящий, то ли Глеб передавал мне часть своей жизненной силы. Но я уже не чувствовала себя умирающей. Даже нашла в себе силы, попросить его, поставить меня на ноги. Он с сомнением поглядел на меня тревожно. И только коротко спросил:
- Ты уверена…
Я тихо ответила:
- Уверена… Мне ногами нужно почувствовать землю, от нее тоже сила идет. Она поможет мне…
Глеб осторожно опустил меня на снег, все еще не отнимая рук. Я, зажимая рану в боку, только кивнула ему, мол, не бойся, все хорошо. Но он все-таки не отпустил меня, придерживая бережно за плечи. А навстречу нам уже летел Шалый, радостно тявкая и мотая изо всех сил хвостом. Послышался недовольный голос Ёшки:
- Куда тебя опять понесло, песья морда?! А кто сторожить будет?!
Охотник стоял на границе света, отбрасываемого костром, и вглядываясь в темноту, крепко сжимал свое оружие. Увидев нас, кое-как ковыляющих к нему навстречу, с облегчением выдохнул:
- Ну, слава тебе… А я уж и не знал куда бежать и чего хватать. А тут еще этот… - Он обернулся назад, к костру и беззлобно пнул какой-то большой тюк, лежащий на снегу.
Тюк вдруг пришел в движение, и от него послышалось невнятное, но довольно яростное мычание. Только подойдя чуть ближе, я с удивлением поняла, что это лежал Сергий, связанный по рукам и ногам. Кусок какой-то тряпички торчал у него изо рта. Глаза, чуть ли не вылезая из орбит, дико вращались. Он извивался всем своим крепким телом, пытаясь освободиться от пут. От такой картины мы слегка опешили. А Глеб сурово спросил:
- За что это ты так с ним…?
Ёшка несколько настороженно косясь на Глеба, проворчал:
- Жалко, тебя не успел… Больно шустер оказался, утек, пока я с этим кабаном возился… - Но тут же, увидев в каком я плачевном состоянии, коротко охнул: - Вот же, супостаты…!!! Что ж они с тобой, девонька, сотворили-то???!!! – Затем, засуетился, забегал, подвешивая над костерком котелок, предварительно набив его снегом. Потом кинулся куда-то к подстилке и притащил оттуда свою дорожную суму, без конца повторяя. – Я сейчас, я мигом… - Потом накинулся на Глеба. – А ты что стоишь, рот раззявил?! Уложи ее быстрее на подстилку, да дров подкинь!
Глеб бережно довел меня до места, где был навален пихтовый лапник, и уложил меня осторожно, стараясь не причинить боли.