Думаю, тех читателей, которые помнят эти рассказы, не удивило объединение их под одним заглавием. Хотя, признаться, объединение это произошло по формальному, чисто внешнему, признаку. В обоих рассказах действие происходит приблизительно в одно и то же время (по моим ощущениям, это двадцатые годы XIX века); главные герои, первого из них для удобства мы назовем Англичанином, второго – Американцем, добровольно удаляются от того мира, который принято называть цивилизованным (в первом случае это Лондон, во втором – Чикаго); побудительные причины и мотивы их совершенно различны. Все это дает нам право и возможность провести некоторые параллели.
Англичанин, немолодой неопрятный мужчина, высокий, грузный, «расплывшийся, с багровым бритым лицом, на котором выделялись удивительно светлые голубые глаза. Одет в поношенные шорты цвета хаки и расстегнутую у ворота китайскую рубаху, на голове – старый тропический шлем». На лице – следы безуспешной борьбы с излишествами нехорошими. Напоминает потрепанного скитальца из бывших, надоедающего случайным и неслучайным знакомым просьбами о вспомоществовании. Внешне – тип, если не достигший еще самого дна жизни, то уже приблизившийся к нему на минимальное расстояние.
Нигде не трудится, живет на доходы, добытые в молодые годы в Китае неправедным трудом, пожалуй, и не законным. При этом очень доволен собой и своим образом жизни, о котором несколько ниже. Живет в Хайфоне. Кажется, это во Вьетнаме. Мечтает добраться до недалекого Китая, не имея никаких видимых причин не сделать этого. На самом деле никуда не хочет уезжать. Иногда поддается искушению поболтать с проезжим соотечественником.
Американец, молодой, красивый мужчина, высокий дочерна загорелый. Одет в полотняный костюм не первой свежести и широкополую соломенную шляпу туземной работы. Трудится продавцом в китайской лавке. На лице – все признаки здорового образа жизни. Беспечен, весел, доволен если не собой, то своим образом жизни безусловно. Живет в Папеэте на Таити. Никуда не хочет уезжать. Имеет на острове круг знакомств, полностью его удовлетворяющий, влюблен в местную девушку, прекрасное дитя любви белого человека и полинезийки. Всего два года назад он уехал из Чикаго в Полинезию, чтобы составить состояние и вернуть доброе имя своей семье, принадлежавшей до разорения («лопнул банк и произошла паника на бирже») к кругу чикагских патрициев. В Чикаго оставил богатую и красивую невесту; и, как выяснилось по прошествии более, чем двух лет, доброе имя делового американца из хорошей, но несчастливой семьи осталось там же. Как воспоминание близких и друзей.
Англичанин «прослужил двадцать пять лет на китайских таможнях, не брезгуя ни одной самой грязной сделкой, если она сулила выгоду»; в сущности, он крышевал наркотрафик, используя свое служебное положение. Он отказывал себе во всем, не пил, ни разу не ездил в отпуск, не имел дела с китайскими женщинами, чтобы не связывать себя, не посещал места увеселений, не обращал никакого внимания на восточную экзотику. И все это для того, чтобы накопить некую сумму, которую он себе назначил. «Он был поглощен одной мечтой: накопить денег и вернуться в Англию, чтобы снова зажить такой жизнью, от которой мальчишкой оторвала его судьба. Жизнь его в Китае проходила словно во сне; он не видел ничего вокруг, соблазны, краски, своеобразие – ничего для него не существовало». Он видел перед собой мираж: Лондон, любимый бар, променады, уличные женщины, оперетка в мюзик-холле и мелодрама в театре. «Вот это – жизнь, и любовь, и приключения. Это – романтика. Это – предел всех его мечтаний».
Когда по прошествии двадцати пяти лет, при наличии денег и тщательно сбереженных остатков здоровья, обуреваемый неуемным желанием окунуться в золотую молодость, он прибыл в Лондон, то очень быстро осознал, что от старого доброго Лондона времен его кипучей юности почти ничего не осталось. В этом новом Лондоне ему не было места, он сам никому не был нужен, никому не интересен. Даже с проститутками ему было совсем не так весело, как в прежние времена; они относились к нему, как к музейному экспонату. Молодым людям у барной стойки он казался скучным стариком, и они не принимали его в свою компанию. Пить то они, конечно, не умели. Зато он умел. Пить – вот одно, что, в сущности, ему осталось. Но и печень, подорванная лихорадкой, стала подводить. В Лондоне он продержался полтора года. За это время появилась и окрепла мысль: а не вернуться ли в Китай, где было так хорошо.
Молодой, энергичный, крайне деловой американец прибыл на Таити, полный самых разнообразных планов. Все планы без исключения преследовали одну цель: быстро, в течение максимум двух лет, разбогатеть и вернуться в Чикаго, к невесте, семье, хорошему обществу и привычному, в высшей степени достойному и респектабельному, образу жизни. Но, как оказалось, жизнь в тропиках полна очарования и колдовства. Кроме того судьба свела его с неким самодеятельным философом, вычеркнутым некогда из списков того самого хорошего чикагского общества по причине неладов с законом, и обретшим себя в скромной роли белого предпринимателя, полностью довольного собой, доживающего свой век на лоне волшебной таитянской природы в окружении простодушных полинезийцев и вежливых, но предприимчивых китайцев, задолго до англичан и американцев приобщивших местное население к азам товарооборота. Между прочим, владельца небольшого пальмового острова и отца красивой и воспитанной дочери, прижитой им с женой-туземкой. Философ, извергнутый некогда из лона цивилизованного общества, живет в мире с самим собой и окружением.
Вот каков вид из окна его дома.
«Кокосовые пальмы беспорядочной толпой спускались по крутому склону к лагуне, и в вечернем свете она вся переливалась нежными красками, точно грудь голубки. Неподалеку на берегу теснились туземные хижины, а у рифа четко вырисовывался силуэт челна и в нем – два рыбака. Дальше открывался беспредельный простор Тихого океана, и в двадцати милях, воздушный, бесплотный, точно сотканный воображением поэта, виднелся несказанной прелести остров Муреа».
Завистник скажет: «Тут немудрено стать философом». А мы скажем ему: «За чем дело стало? Поезжай!»