Игорь со страхом смотрел на приближающуюся моторную лодку, в которой сидели двое мужчин. Ему и так было плохо – попробуй нырять и нырять на такую глубину. Но хуже всего то, что он не сомневался – Соню уже не найдут живой. И встретиться сейчас с Митей – это всё равно, что посмотреть в глаза самому близкому Соне человек.
Он был виноват лишь в том, что взял девушку в принципе. Все остальное сделала она сама. Но никогда еще у него так не болело сердце.
Один-единственный вопрос бросил ему Митя:
— Здесь?
Игорь кивнул. Лена стояла рядом с мужем, может быть, думала, что Митя будет его бить. Туристы о чем-то взволнованно переговаривались за спиной.
— Увози людей. Вызывай спасателей. Не до ваших развлечений сейчас тут.
— Здесь течение, — Игорь сказал почти против воли, хотя Митя это, конечно, знал и так.
И опустил голову под страшным Митиным взглядом.
— Но мы можем помочь, — начал было седовласый, выступая вперед.
— Брысь отсюда! — Митя уже надевал акваланг.
На катере торопливо стали готовиться к отплытию. И только тогда Олег подал голос:
— Я тоже могу помочь…искать…
— Ага. А потом мы будем искать вас. Сидеть в лодке и ждать.
И, не тратя больше ни одной секунды Митя – спиной вперед – вывалился за борт, только мелькнули красные ласты – мелькнули и пропали в глубине.
Затарахтел мотором и ушел катер.
Олег остался один. Лодка чуть покачивалась на волнах. Предчувствия у Олега были самые мрачные. Глубина отпускает человеку лишь несколько минут жизни, а уж сколько времени прошло! И об этом месте Митя успел рассказать ему по дороге кое-что. Когда тут тонули люди – тел не находили. Но самое главное – фероньерка. Ни в одном описанной случае – когда появлялась она – дело не заканчивалось ничем хорошим.
Олег сидел, опустив взгляд на сцепленные руки. А когда, наконец, поднял голову – онемел.
Город был перед ним. Возникший из ниоткуда, как миражи в пустыне, но при этом достоверный настолько, что можно было разглядеть каждую трещину на стенах, оставленную временем. И эта музыка – печальная, и вместе с тем такая тихая, что ее можно было принять за шум ветра. И шпили на башнях, отливающие то голубым, то розовым – точь-в-точь закатное небо.
Олег знал откуда-то, что город пуст, почти совсем пуст, но где-то там, по его улицам ходит Оксана. Потому что, если там ее нет – то ее нет нигде, а этого быть не может. Души не исчезают.
— Оксана…
Он позвал ее, но не возвысил голос, как будто она находилась рядом. И она ответила ему:
— Я…
Теперь ему не надо было спрашивать, чтобы понять, что произошло с ней. Он угадал. Болезнь. Неизлечимая болезнь, от которой не было спасенья. Тогда в Питере, в почту ей упала письмо от профессора, которому она верила, который давал ей год…очень нелегкий год. И да, Оксана знала тайну фероньерки. Древнее украшение спасало от боли, от тяжелых мыслей, оно могло облегчить тот переход, который был неизбежен.
Оксана не хотела, чтобы ее нашли. И ее никогда не найдут.
И тогда Олег взмолился:
— Выведи оттуда ту девочку… Не дай ей потерять рассудок…
Он стоял на коленях, в этой маленькой лодке, покачивающейся на волнах, и всё, что грядет, было таким же зыбким.
*
«Уеду, — думала Юлька, — Соберу шмотки и уеду отсюда к чертовой бабушке».
До этой поры ей не хватало какого-то решительного толчка. Она знала, что живет в этом маленьком городке какую-то не свою жизнь, жизнь-компромисс, все время ждет чего-то лучшего, настоящего… Но оно не приходило, и не приходило…
Ее считали пустоголовым мотыльком на работе. Девчонки посмеивались над ней. И, хотя она была красивее их, хотя из кожи вон лезла, чтобы выглядеть не хуже, никто отчего-то не считал ее серьезной соперницей.
Мужчины видели в ней легкую добычу. Причем все. И прежнее начальство, и те, кто приезжал на курорт, чтобы развлечься. И, уезжая после короткого отдыха, никогда больше не позвонил Юльке, не написал ей смс-ку.
И теперь, проводив Олега и Митю, она не способна была даже встревожиться за эту чужую девушку, которой не знала. Она думала только о себе. Вернулась домой, прошла в маленькую свою комнату – только постель тут и помещалась, да крохотный письменный столик.
И долго сидела в тишине, вспоминала. Вспоминала себя прежнюю. Смотрела на книжные полки, где еще стояли учебники, и лежали потускневшие, поцарапанные пластмассовые линейки и треугольники.
Когда-то, вот в такой весенний день, мама пришла домой с букетом желтых нарциссов и протянула их Юльке.
— Это тебе.
— С чего вдруг?
— Мальчик какой-то передал. Я его не знаю. Встретил меня у подъезда, отдал цветы, попросил: «Передайте, пожалуйста, Юле».
…Юлька вынюхала цветы насмерть. Они стояли в вазочке, у нее в комнате, и даже ночью, когда все спали, она просыпалась, садилась на постели – почти призрачная, в белой ночной рубашке – и вновь вдыхала горьковатый аромат, чистый и свежий, как сама молодость – аромат, столько ей обещавший….
Юлька так и не узнала, кто передал ей цветы. А может, мама придумала всю эту историю – и просто купила их.
Тогда всё было впереди, и верилось, что все будет так же несомненно, как приходит утро.
А теперь…
Олег, единственный, кто за последние годы затронул ее сердце, не останется с ней. Для него она тоже была - лишь минутой, пусть счастливой, но минутой.
Но одно Юлька знала точно- жить как прежде она больше не сможет. Здесь- нет. Надо уезжать.
В глубинах шкафа лежал большой рюкзак. Давно лежал, с той еще поры, когда Юлька ходила с ним в походы вместе с одноклассниками. Сейчас Юлка вытащила его, и стала укладывать в вещмешок шмотки, которые никак с ним не вязались – кружевные лифчики, невесомые блузочки. Вся одежда была у нее такой вот легкомысленной, другой не имелось.
Вечером Юлька ждала маму с работы. Не моталась где-то как обычно. Приготовила ужин, заварила чай и сидела в кухне, время от времени посматривая в окно.
И мама, когда открыла дверь, сразу поняла – что-то случилось.
— Не бойся, — сказала Юлька, поняв все по выражению ее лица, — Я не беременна, меня не подставили на деньги и не выгнали с работы. Я всего лишь уезжаю.
Мама опустилась на стул:
— Но куда? Но почему? И так сразу… Нет, ты что-то скрываешь…
— Я поеду к тете Лиле, — в голосе Юльки были незнакомые матери печальные взрослые нотки, — Помнишь, она давно меня звала. Сегодня я ей позвонила. Она говорит – да, конечно… Она же совсем одна, ей будет со мной веселее. И вы с отцом можете быть спокойны. Она за мной приглядит. Правда, приглядит.
— В Москву, значит…
— Все дороги ведут…
И Юлька сама не помнила, откуда в ее памяти всплыла эта фраза. Третий Рим, почему бы и нет.
*
Эта была самая страшная авантюра в жизни Мити. Наскоро оглядывая дно, он чувствовал, что искать нужно не здесь. Разум говорил – надо дожидаться спасателей, нырять вместе с ними. Но время, когда Соню можно было найти живой – было безнадежно упущено.
И он поплыл – прочь от затонувшего корабля, от моторки, где ждал его человек, рассказавший всю эту безумную историю. Поплыл к мысу, источенному пещерами и подземными ходами, где они с Соней не раз уже бывали.
Верхние, «сухие» пещеры давно уже были обжиты туристами. Сюда даже приводили группы, чтобы сделать эффектные фотографии. Подводные мало кого интересовали – мелкие, поросшие ракушками, ничего особенного в них не было. Митя и Соня облюбовали одну – узкий полностью затопленный ход вел в нее. Но внутри был воздух – можно выбраться из воды, и устроиться на выступе – некоем подобии каменной скамьи. Сюда даже свет проникал – через трещину в скале.
Если Сони там нет – останется одно: вместе с водолазами искать ее тело.
…Но она была там. Сидела, поджав колени к груди, смотрела перед собой. Бедная, невинная овечка, да и только. Мите казалось – взгляни он сейчас в зеркало - увидит себя седым.
На него она посмотрела без всякого удивления. Точно знала, что он найдет ее тут – и придется выдержать еще и этот разговор. А ему надо было знать – насколько пострадал ее рассудок.
— Я не вернусь, — сказала она.
Он тяжело дышал, когда устраивался напротив нее на каменном выступе.
— Я никому не нужна. Только бабушке.
— А разве этого мало? — но она ждала от него не такого ответа, и он это знал, — Сонька, даже если тебе тут тошно, потерпи еще чуть-чуть… Я получу назначение. Ты окончишь школу, я получу назначение, на исследовательскую станцию, куда-нибудь на край земли, или вообще не остров. Заберу тебя с собой…Приедешь, будешь там ходить по камням и собирать крабов….
— Не надо делать из меня Русалочку, — ее голос был совсем тихим.
— Кого?
— Ну или младшую сестренку. Я же знаю, мне писала… твоя Марина… Про нашу с тобой детскую дружбу и все такое…Ты возьмешь меня на станцию третьей? Я принц, женюсь на принцессе, а ты, Русалочка, будешь радовать нас своими танцами.
Митя молчал.
— Ты ведь…настоящий… Ты ведь ее-то сейчас не предашь…передо мной, не станешь говорить, что Марина все выдумала?
Только плеск волн, только крик чаек где-то вдали.
— Где эта дрянь? — спросил он наконец.
Соня не поняла, и он пальцами изобразил украшение у нее не лбу.
— А-а-а… Ты об этом… Осталось где-то в море…
— Пусть там и остается, — сказал он с облегчением, — Сонь….если можешь, скажи… что тебе померещилось?…Ну, перед тем, как прыгнуть?
Она подбирала слова.
— Наверное, ничего прекраснее я и не видела никогда…Бабушка говорила правду. Вернее, эта древняя легенда – правда…Он действительно поднимается из воды, и встает перед тобой, и невозможно не пойти к нему. Потому что его видишь только ты, он словно пришел за тобой.
Город, он хоть и совершенно пустой, но в нем какая-то немыслимая, неземная гармония. Дома, я таких и на картинах о Средневековье не встречала. Представляешь, там на улицах розовые цветы… Похожи на наши ландыши, только они хрустальные, прозрачные… И тихо звенят. Там так красиво, что хотелось плакать. Я не могу тебе этого описать. Будто всю жизнь душа у тебя была сжата в кулак, а там ее отпустило. Такое умиротворение, утешение… Но в море плакать не получается, оно смывает слезы.
Соня не говорила Мите главного – того, что она уже ощущала в себе сама, но чему боялась верить. Город исцелил ее.
Она сама не могла понять, что это было час назад. Когда она одним движением перебросила тело через борт, сама не понимая, что делает. Что потом? Плыла ли она под водой или бродила по древним улицам. Реальность, время – всё перестало существовать.
Перед нею было лишь совершенство, которого прежде она не могла себе вообразить.
Любой человек, даже Митя — лишь частичка этой красоты. Нельзя жить ради одного человека. Но понимая, что ты сама – фрагмент дивной мозаики, Божьего замысла – невозможно отнять себя у жизни.
Соня не чувствовала больше, что внутри нее – одна кровоточащая рана. Одна боль. Рана зажила. Печаль осталась – да, но такая светлая, такая чистая…
Соня протянула руку и погладила Митю по мокрым волосам. Ей было его жаль, потому что никогда, никогда ему не будет дано увидеть этого. Ей дано больше.
— Надо возвращаться — сказал он.
— Надо, — согласилась она, — На берег выберемся, на мыс?
— Нет, там, в лодке нас ждет один человек. Надо туда
…Они плыли рядом, не торопясь, слаженными движениями, скользили по воде, и может быть, напоминали кому-то издали – двух дельфинов? Морская вода не казалась им теперь холодной…И все расстояния были смешными.
Сами же они видели моторку, покачивающуюся на волнах, и далекую белую фигуру, которая стояла в странной позе, точно молилась.
Олег помог им перебраться через борт.
— А где?..., — начал он, и Соня сразу поняла, о чем идет речь.
— Она там, — и указала куда-то в глубину.
Олег кивнул. Будто фероньерка и обрела свое место. Стала ключом, отпирающим ворота Города.
— Вряд ли ее там кто-то найдет, — бросил Митя, садясь за руль, — Черт, меня трясет до сих пор!
Он передернул плечами.
— Надеюсь, твоей бабушке никто ничего не успел сказать. А эта дрянь пусть остается рыбам. Никто ее оттуда не вытащит.
— Если только судьба не решит иначе…
Это сказал Олег.
Глаза Сони и Олега встретились. И тогда она поняла.
— Вы тоже его видели? — спросила она шепотом, но в страшном волнении.
Он кивнул. Шум моторки заглушал их слова, они сами себя не слышали, но каким-то образом различали слова друг друга.
— И эту башню видели, которая до самого неба?
— Да…
— И улицы, вымощенные булыжником?
— И эти дома, где все те, кто ушел, о ком мы тоскуем…И за кого мы теперь можем быть спокойны и радостны даже.
Они продолжали смотреть друг на друга. У них была теперь общая тайна, которая связала их навсегда.
А Митя вел лодку к причалу – уводя ее от морских глубин — к земле, к людям.