В монументальном труде "Антикоучинг. Как НЕ НАДО писать" есть такой пассаж:
Россия и Япония – совершенно разные страны, где аудитории обладают разной ментальностью. При этом японцы любят Чехова больше, чем остальных российских классиков, и переводят чаще, но не могут по-чеховски кратко перевести название пьесы «Три сестры». В японском языке нет понятия – просто сестра. Место в семейной иерархии обозначается чётко: сестра либо старшая, либо младшая. Наиболее распространённая версия перевода дословно звучит как «Три человека старших и младших сестёр». По той же причине предметом дискуссии остаётся перевод афоризма «Краткость – сестра таланта». Кто из них старшая сестра, а кто младшая?
Драматургия Чехова настолько популярна в Японии, что первой премьерой токийского театра «Юракудза» в декабре 1945 года, спустя всего несколько месяцев после атомных бомбардировок и окончания Второй мировой войны, стала постановка пьесы «Вишнёвый сад»...
...и всё же особенную любовь японцев Чехов завоевал «рассказами величиной с ладонь», традиционными для японской литературы. Он умел отразить весь мир в одной капле росы, видел очарование в простоте и естественности, вместе с читателями грустил о скоротечности жизни и оставлял им то, что в Японии называется ёдзё: послечувствование, невыраженные эмоции, которые заставляют ещё долго размышлять над прочитанным. <...>
Ёдзё — не единственное свойство прозы Чехова, близкое древней японской культуре. В базовую десятку этих свойств можно включить:
Сиори — буквально "гибкость", в переносном смысле "сломанная ветка"; состояние духовной сосредоточенности, необходимое для постижения глубинной сути явлений; в литературе это печаль и сострадание, которые вызваны у читателя не словами, не приёмами, не содержанием текста, но заключаются в подтексте — ёдзё, раскрытом через ассоциации;
Саби — печаль одиночества, "приглушённость на грани исчезновения красок и звуков", которую мастер иносказаний Мацуо Басё уподоблял старику, надевающему парадные одежды для визита во дворец; "Саби трудно уловить, в него нельзя ткнуть пальцем, — говорят японцы, — оно скорее разлито в воздухе"; порой саби называют "красотой древности";
Ваби — связанная с саби скромность, простота на грани бедности, "одиночество странника в пути" или, говоря ещё более поэтично, "тишина, в которой слышны редкие звуки капель, падающих в чан с водой";
Югэн — понятие скрытой красоты, заимствованное японцами в ещё более древней китайской философии и обозначавшее глубину, неясность, таинственность прекрасного;
Моно-но аварэ — буквально "очарование вещей", печаль от сознания мимолётности жизни, ненадёжности её кратковременной природы;
Мудзё — острое ощущение хрупкости бытия, которое в японской литературе могло быть передано с юмором: "Все мы уплываем из бренного мира, но весело, как тыква, подпрыгивающая на волнах";
Фуэки-рюко — в некотором смысле противовес мудзё, "вечное в текущем": жанр трёхстиший хайку определяет фуэки-рюко как ощущение незыблемости вечного в мире, который непрерывно изменяется;
Нарэ — патина времени: ценится то, что "имеет глубинную тень, а не поверхностную ясность", поэтому привычная домашняя утварь со следами использования, "в глубине которой застыл кусок старинного воздуха", дороже безупречного нового изделия;
Сибуми — ощущение красоты, родственное вкусу хурмы; ощущение вязкой терпкой горчинки бытия, отказ от нарочитой красивости, необработанность формы, изначальное несовершенство; сибуми — это высшая мера прекрасного, которая не нуждается в постижении, а приходит сама.
Все перечисленные свойства имеют отношение к прозе Чехова и дают понять, почему японцы вторую сотню лет ставят Антона Павловича на первое место среди российских писателей.
