Напал немец-фашист на Советскую страну и решил её себе подчинить, колхозную землю у крестьян отобрать и отдать своим помещикам; рабочих из светлых квартир выгнать и поселить в подвалах, пусть там живут, как при царском прижиме жили; школы прикрыть, а на их месте казармы учредить.
Пошли железные войска топтать русские, украинские, белорусские земли, стали самолёты мирные города разрушать. Бьются наши люди за Родину, за советскую власть не на жизнь, на смерть, а немец-фашист всё прёт и прёт.
Докатился он до самой столицы — Москвы, сжал клещами Ленинград, да так, что оттуда никому не выйти, туда никому не войти.
Радуется немец-фашист, думает: «Скоро придёт Ленинграду конец, и упадёт он в мои руки, как яблоко с яблони. Не ступали по этому городу ни английские, ни французские, ни американские солдаты, а мои на танках въедут, и развешу я повсюду флаги с чёрными пауками».
Вот ведь что задумал, прохвост! Взял он счёты, прикинул, что жизни Ленинграду осталось не дольше чем до осени.
Только по-иному обернулись его счёты-просчёты. Осень миновала, зима прошла, а всё жив ленинский город. Холодный, голодный, а живой.
Узнал об этом немецкий фюрер, вскинулся от ярости:
— Позвать ко мне штурм-фельдмаршала.
Явился к нему штурм-фельдмаршал, стоит навытяжку, коленки руками придерживает, чтобы не тряслись от страха.
— Что случилось, — визжит, как поросёнок, фюрер, — почему стоим?! Айн, цвайн, драй, шагом марш, вперёд!
«Айн, цвайн, драй, шагом марш, вперёд!» — шлёт телеграмму штурм-фельдмаршал обер-генералу под Ленинград.
Сидит обер-генерал у себя на КП под бетонным колпаком, пиво пьёт, сардельками закусывает. Получил он эту самую телеграмму, прочёл, задумался. Выдул бутылку пива, ещё раз прочёл, опять задумался. Опять бутылку выдул. Чувствует, в брюхе полно, а в голове пусто. Думал, думал и выслал разведку — десять отпетых головорезов и одного отчаянного фон-лейтенанта:
— Узнать, чем держится противник, которому уже нечем держаться!
Прошёл день, второй. На КП у генерала целый склад пустой посуды образовался, а разведки назад всё нет и нет. На третий день возвращается один из головорезов, еле ноги тащит.
— Ну, — спрашивает обер-генерал, — узнал ты, много ли у них сосисок?
— Совсем нет, господин обер-генерал: и сосиски и масло они давно прикончили, одни сухари мёрзлые потребляют.
— Чем же они, интересуюсь, держатся?
— Так что есть у них Иван, господин обер-генерал,
— Вас ист дас Иван? Новая пушка?
— Никак нет. Обыкновенный солдат. Сидит он в окопе у двух берёз. Это он ухлопал господина фон-лейтенанта и девять наших головорезов. Он укокошил бы и меня, но велел идти к вам и сказать, чтобы мы убирались восвояси.
Вскочил обер-генерал, стукнул кулаком по столу:
— Ах ты негодяй! Повесить тебя за ложные слухи!
Вздёрнули головореза, а обер-генерал снова сидит под бетонным колпаком, пиво дует, думает.
Думал, думал и направил в разведку десять отчаянных фон-лейтенантов и одного бесстрашного фон-цур-полковника.
Минула неделя, ползёт назад бесстрашный фон-цур-полковник, лица на нём нет.
— Хайль! — приветствует его обер-генерал.
— Ох! — стонет фон-цур-полковник.
— Хенде хох? — спрашивает обер-генерал. — Поднимает противник руки, сдаётся?
— Ох, — повторяет фон-цур-полковник.— Всё этот Иван. Он застрелил десять наших отчаянных фонов, и я, бесстрашный фон-цур, от него еле утёк.
— Повесить! — кричит обер-генерал.
Тут быстренько адъютант набрасывает верёвку на шею бесстрашного фон-цур-полковника, а генерал рукой машет:
— Отставить, болван! Повесить ему медаль за храбрость, а Ивана уничтожить.
Три дня и три ночи палили широкогорлые пушки по клочку земли, где под двумя берёзами сидел Иван. Три дня и три ночи бросали самолёты бомбы, и чёрным, как сажа, стал снег.
На четвёртый день наступила тишина.
— Аллес! — сказал обер-генерал. — Капут Ивану,
— Аллес! — согласились фон-цур-полковники и фон-лейтенанты.
— Бить в большой барабан! — приказал обер-генерал и высунул свою жёлтую, как тыква, голову из бетонного колпака.
— Жж-жж-ик! — пропела пуля.
— Ив... — только и успел прохрипеть обер-генерал и тут же окачурился.
Похоронили его с почестями, а второй обер-генерал, который на его место заступил, послал секретный пакет штурм-фельдмаршалу.
«Пишу, — сообщает, — что дела наши идут зер гут отлично. Противник прижат, зажат и будет дожат, если мы уничтожим Ивана. Этот Иван застрелил девять наших отпетых головорезов, одиннадцать отчаянных фон-лейтенантов и самого обер-генерала. Прошу вашего приказа выслать нам сверхметкого стрелка».
Получил этот приказ штурм-фельдмаршал, прочёл бумагу и спрашивает у своего банщика, с которым он по всем важным делам советовался:
— Кто у нас есть сверхметкий стрелок?
— Сверхметкий стрелок у нас есть, — отвечает банщик, — длинный Фридрих. Он может отбить одну ножку у комара так, что все остальные останутся целыми. Сейчас он охотится на датских куропаток для нашего фюрера.
Надел штурм-фельдмаршал парадный мундир со всеми звёздами и отправился на доклад к фюреру.
Выслушал его фюрер, затопал ногами, закричал:
— Ах вы такие-растакие-разэтакие!
А потом сказал, что если фатерлянду нужно, он, фюрер, обойдётся без датских куропаток и будет есть французских индеек.
Вызывает после этого штурм-фельдмаршал длинного Фридриха и говорит:
— Либер Фридрих, ты должен лететь на восток и убить Ивана.
— Гут, — отвечает длинный Фридрих. — Я стрелял Хуана, стрелял Жана, я буду стрелять Ивана.
— С богом, — сказал штурм-фельдмаршал.
Улетел длинный Фридрих на восток. Взял он с собой винтовку прицельную, трубу смотровую, такую, что через неё можно увидеть муху на кресте церкви. И ещё взял он слуховую трубку. Приложишь её к уху и слышишь всё, что кругом километров на сто делается.
Встретили длинного Фридриха с почётом, разместили со всеми удобствами.
Поят его пивом, кофеями, кормят свиными шкварками, а он хвалится:
— Пусть только этот Иван высунет нос, я ему смерть сделаю. Я стрелял Хуана, стрелял Жана, я буду стрелять Ивана. Я всех стрелять могу, такой у меня дух.
А Иван лежит в холодном окопе и думает: «Вот кончится война, победим мы немца-фашиста, вернусь я домой и выращу пшеницу высотой до звёзд».
Вспомнил Иван про деревню родную и запел широкую, раздольную песню.
Услышал длинный Фридрих в свою слуховую трубку эту песню. Позвал он переводчика и спрашивает:
-— Скажи мне, что там за шум такой слышен?
Взял переводчик Фридрихову трубку, послушал и сказал:
— Это Иван поёт про кудрявую берёзу.
— Гут, — засмеялся длинный Фридрих. — Меня не обманешь! Не может солдат петь, если он одними мёрзлыми сухарями питается. Не может он петь, если в животе у него пусто. Откуда у него дух возьмётся? Хитрый Иван завёл патефон с пластинкой, а сам перебрался в другое место или домой сбежал. Не проведёшь меня, — похвастался длинный Фридрих и высунул свою узкую, как огурец, голову из окопа.
— Жж-жж-ик! — пропела пуля.
— Ив!.. — прохрипел длинный Фридрих и окачурился.
Тут пришёл конец сверхметкому стрелку длинному Фридриху, а потом всей армии немца-фашиста с её отпетыми головорезами, фон-цур-полковниками и обер-генералами.
Под Ленинградом это было, в одна тысяча девятьсот сорок четвёртом году.
Евг. Мин (1964)