Из воспоминаний Ивана Михайловича Долгорукова
Александр Матвеевич Мамонов, фаворит Екатерины II (в письмах к Гримму Екатерина называла его "Красный Кафтан"), надменный и несносный человек в коротком отношении. Мое знакомство с ним началось с юности: у него и у меня один и тот же был наставник, иезуит г-н Совере; сперва он жил в их доме семь лет и, вышедши оттуда, жил у нас столько же времени.
Сходство нашего воспитания должно было, казалось, сделать связь между нами прочною; она такова и была до некоторого времени. Мамонов и я в одной степени родства находились с дядей моим родным, бароном Александром Николаевичем Строгановым - он по жене его (Елизавета Александровна Загряжская), а я по нем самом.
Итак, живучи в Петербурге в одно время, хотя и в разной службе (потому что я шел по гвардии, а он числился в штате князя Потемкина) мы в доме дяди беспрестанно бывали вместе, а он даже и жил у него на его коште. Скоро влюбился он в дочь дяди моего (Екатерину?), и началась между ними "цыдулочная интрига".
Дядюшка узнал о том из откровенности дочери своей, которая, объявив о склонности своей к Мамонову, просила дозволения выйти за него замуж. Барон рассердился на Мамонова, как на соблазнителя, отказал в их союзе, имея хорошим предлогом родство, и велел тотчас ему съехать со двора.
Мамонов, не зная куда деться, решился скакать в Москву и в отчаянье приехал прямо ко мне в полк. Я еще был холост и принял его в свои объятия, как искреннейшего моего друга. Молодыми умами руководствует одно сердце, а над сердцем тогда владычествует не столько истинное чувство, как восторг и энтузиазм.
Зная, что дядя мой выгнал его из дому, чувствуя, что я худо поступаю, давая ему убежище у себя и явно, так сказать, становясь его сообщником против дяди, я только думал о том, что он мне друг, что я обязан всем ему пожертвовать; словом, я вообразил, что я буду подобен римским витязям, когда жарко вступлюсь за Мамонова, и на сих началах сгоряча основал мои тогдашние поступки: не только принял Мамонова, но, прощаясь, дал ему слово помогать в его страсти и сделался между им и сестрой моей двоюродной передаточной сумой их любовных записочек, которые ко мне почта московская от него возила всякую неделю.
Я питал взаимную их страсть, помогая их переписке, и нимало не воображал, чтоб это было дурно; напротив, в глазах моих такая услуга казалась геройским подвигом; ибо я сделался предметом подозрения моего дяди и не замедлил сам подпасть под гнев его, который я действительно заслуживал.
Между тем Мамонов влюбился в Москве в другую (здесь будущей женой Дарьей Федоровной?), перестал писать к Строгановой, разумеется, забыл скоро и меня, и, воротясь на службу в Питер, жил сам собой; к дядюшке не смел показаться, а со мной сохранил еще какую-то личину приязни, которую скоро сорвал самым подлым образом, но уже я испытал его, и стал умнее.
Скоро фортуна очутилась у Мамонова "сонного в головах": надобно было "подставить" Екатерине нового фаворита. Потемкин рекомендовал его. Он был прекрасный мужчина, ловкий, статный, и в несколько дней Мамонов явился у двора "флигель-адъютантом", - общая тогдашняя вывеска постельных заслуг в царской спальне. Тут-то совсем перевернулся лист, и Мамонов начал, мало-помалу входя в силу, воздыматься, как фараон. Весь нрав его вышел наружу.
Дядя мой благородным образом выдержал свой характер и ни разу к нему не ходил на поклон. Я, напитан будучи правилами восторга, ставил себе в "новую добродетель" также не являться к нему, дабы дать чувствовать, что я любил его без видов корысти, и ожидал, чтоб он пригласил меня к себе, вспомнив прежнюю нашу "свычку" и, смею сказать, "тяжкие мои услуги", оказанные ему на счет собственного моего спокойствия; ибо я удалял, как выше видно, от себя сердце дяди моего и терял в нем необходимого себе благодетеля.
Подлинно, "на минуту" удалось мне мое геройство. Нечаянно встретил меня во дворце Мамонов, бросился ко мне на шею, пенял, что я к нему не хожу и звал, когда хочу, без разбора времени. Это движение происходило от умирающего порыва юношеской нашей связи, которая невольно долго еще на нас действует и в зрелом возрасте. Неучтиво было бы мне тогда не посетить его.
Я к нему пошел, был принят "очень просто и ласково" и зачастил мои посещения. Мамонов тем охотнее меня допустил в свои покои, что, из всей толпы его посетителей, один я ни о чем его не просил; а я, с моей стороны, посещал его с сугубым удовольствием, потому что не имел никакой нужды в его протекции и, видя у него весь двор на поклоне, нигде так не выучился ценить людей, как тут, и скоро вылечился от юношеских своих восторгов, в чем особенно послужил мне на пользу нечаянный случай, который все мое спокойствие разрушил, принудя отступить от стоической твердости, с какой я прежде глядел на фаворита и толпился в его парадных покоях.
Пока все сие происходило в Петербурге, в Москве отец мой (Михаил Иванович) помолвил сестру мою, Анну, за графа Ефимовского (Петр Андреевич), сержанта гвардии, и батюшка, зная связь мою с Мамоновым, писал ко мне, чтоб я через него постарался доставить ему скорей чин офицера гвардии. Для Мамонова это было "ничего", но для меня "жестокое искушение" обратиться из "свободного гостя" в "челобитчика" у столь надменного человека.
Но воля отца и судьба сестры моей требовали сей жертвы, и я не замешкался решиться на ходатайство. При первом после того свидании с Мамоновым, я попросил у него минут пять приватной поговорки. Он меня отвел в свой кабинет, я ему сказал, в чем дело, он чрезвычайно охотно за это взялся, и ответ его я до сих пор (1818) помню: "Поверьте мне, что я не вас одолжаю, а себе вменю в честь всё, что можно будет мне сделать к удовольствию вашему, и теперь тем охотнее исполню твою просьбу, что я сам долго был унтер-офицером гвардии и знаю, как неприятно таскать кожаный темляк. Считайте на меня; это дело сделано!".
Сей ответ сообщил я батюшке, в надежде, что зять скоро будет пожалован; свадьба отсрочилась до офицерского чина. Спустя месяц, видя, что нет успеха, я опять нашел случай повторить мою просьбу Мамонову. Опять те же ласки, то же пожимание руки, никакой перемены в наружном обращении со мной, и вторичное обещание: непременно чин офицерской выпросить Ефимовскому к коронации, т. е, к 22-му сентября, а это было в половине месяца.
"Ждать недолго, - думал я; посмотрим, что будет". 22-е наступило. Ничего не вышло. Я сбираюсь к фавориту идти с новой и последней моей докукой, но, к удивлению моему, встречаю его во дворце, и он уже меня не узнаёт, мне не кланяется. Я поражен был, как громом.
С тех пор нога моя не была у него, и я сведал после, что сделан был реестр, кого к нему принимать, в котором моего имени не выставлено. Так кончились мои отношения с сим высокомерным честолюбцем. Он упал скоро сам и больно расшибся, доживал век в Москве, брошен всеми, запершись один с женой (Дарья Федоровна), которая была несчастлива и опередила его в вечность. Он умер, не быв никем оплакан, и вся его слава, как дым, исчезла.
Я долго думал о странной перемене его со мной и, кажется, не ошибся в следующем заключении. Мамонов, будучи очень горд, почитал для себя высочайшим трофеем заставить дядю моего ходить к себе и, зная, что он непременно участвует в судьбе будущего своего племянника, а моего зятя, не думал ли он вынудить его просить себя о нем и через то достигнуть своей цели, чтоб видеть прежнего своего благодетеля наряду со всеми в своей прихожей?
Такое скаредное побуждение достойно было гнилого сердца Мамонова; но дядя мой устоял и к Мамонову не ходил, а между тем другими легчайшими средствами зять мой в тот же год, по докладу Измайловского полка, произведен в офицеры января 1-го.
Вот картина моей связи с Мамоновым, в которой я играл роль очень похожую на юного Филибера, каков он изображен в переведенном мной романе сочинения господина Коцебу. Сколько подобных ложных друзей мы приобретаем в молодости, прежде, нежели доищемся одного надёжного, на которого можно положиться и любить без боязни и обмана!