Я много раз тут рассказывал, как я поклялся себе в школе, что вырасту, стану на ноги и разберусь, почему «Мона Лиза» произведения гения.
И разобрался.
До него, до Леонардо, первого дошло, что так дальше жить нельзя, и он нашёл способ сказать это так, что дошло до всех, причём так, что они сперва и не поняли, что дошло.
Это общие слова. А конкретно и коротко – вот.
В своём порыве освободиться от диктата церкви (а регламентировался не только каждый шаг, но и каждая мысль) итальянцы перегнули палку. Причём настолько, что искусствоведы и историки искусства аж скрывают это от простых людей и даже от себя. Не рассказывают, не пишут, что после стиля Раннего Возрождения наступил стиль, Лосевым называемый обратной стороной титанизма. Рисовали половые органы как сами по себе и – схематически. В литературе это были скабрёзные анекдоты. В морали – об этом больше всего сохранилось сведений – царил разврат. И в воздухе висело, что так дальше жить нельзя. Но – продолжали так жить. И вдруг Леонардо «сказал». – Да как!..
Он свою «Мону Лизу» нарисовал как живую. Но насколько? – Коротко сказать – противоречивой: и вакханка, и чистая. От перевода глаз зрителя с её глаз на губы и обратно из-за имеющегося у всех бокового зрения получался эффект появления и исчезновения улыбки. Человек развратной эпохи титанизма пугался такой живости (ибо получалось, что Мона Лиза, словно живая, читает твои мысли о ней, как Бог) и в глубине души приходил к выводу, что вместо разврата нужна гармония низкого и высокого.
И нравы изменились.
Чтоб достигал максимума эффект бокового зрения, Леонардо изобрёл так названное сфумато (туман). Очень тонкие тени, то видные боковому зрению, то не видные в зависимости от их, теней, расположения относительно главного направления взгляда. Но сознанием Леонардо (и всеми последователями) это осознавались, как точность, доходящая до изображения «воздуха», что между изображаемым «в глубине» и поверхностью холста.
Это тоже довольно тонко, но не сравнить с гигантской областью подсознательного, которая приходила в движение от такой малости, как сфумато.
.
А для исполнения своей клятвы я, в частности, пошёл в изостудию при клубе. И там сперва карандашом рисовали гипсы. Это называлось – академическое образование. – У меня было что-то от таланта. И сказывалось это в быстром прогрессе моих рисунков. Они становились всё более живыми. Я теперь понимаю, что это было: я осваивал сфумато. – Вы себе не представляете, как захватывает дух, если удаётся нарисовать воздух, что между изображённой гипсовой щекой и плоскостью ватмана, на котором я рисую.
У Некрасова это, например, – воздух между местом под гомеровской правой ноздрёй и плоскостью экрана компьютера, в который вы смотрите.
Происходит (и с художником, и со зрителем) таинственное, которое оба таковым и сознают: сказано ЧТО-ТО, словами невыразимое.
А образование – ужасно. Оно не объясняет, что происходит четвёртый (принадлежащий уже последействию искусства, а не его действию, что из трёх актов), - что происходит восприятие сознанием подсознательного идеала художников эпохи Высокого Возрождения.
Так до меня – я ж не официально искусствоведчески образовывался – дошло это через годы и годы. А до большинства-то – не доходит!
Это ужас!
А ещё ужаснее, что мне за десятки лет никак не удаётся сдвинуть эстетическое образование с мёртвой точки.
И Леонардо не догадался про подсознательный идеал. Он себя обманул, получается, гонясь за точностью в виде как бы живой Моны Лизы. Он решил, что уловит (и передаст на холст) разные оттенки жизни её души, для чего на сеансы портретирования приглашал чтецов и музыкантов, которым велел то рассказывать или читать скабрёзные анекдоты, то исполнять богоугодные мелодии.
11 мая 2024 г.