- Ну, куда же ты опять полезла, мама?! – высокий женский голос был полон такого раздражения и злобы, что почти срывался на визг. – Сядь на свое место, я сама достану сумку и вытащу то, что тебе нужно! Ты хоть пять минут можешь посидеть спокойно? А ну, быстро села!!
В ответ раздалось какое-то тихое бормотание, после которого звучный голос женщины вновь разрезал тишину вагонного пространства:
- Сядь на место, я тебе сказала!
Немногочисленные пассажиры, которым «посчастливилось» иметь такое громкое соседство, многозначительно поднимали брови и качали головами, когда их взгляды случайно или специально пересекались между собой. В основном, они ехали поодиночке – незнакомые друг другу случайные попутчики, раскиданные по разным местам и отсекам, потому и не спешили обсуждать между собой услышанное, как это сделали бы люди, путешествующие парой или компанией. Но слова им были и не нужны - по выражению их лиц и по взглядам, которыми они обменивались, можно было прочесть их мысли об услышанном.
«Мама? Это она так разговаривает со своей мамой?» - висел в воздухе коллективный вопрос. «Люди со своими питомцами так не обращаются, как эта женщина со своей пожилой матерью, как так можно? Как она смеет?»
- Я сама принесу кипяток, не ходи по проходу! – послышалось звяканье подстаканников друг о друга, а вслед за этим очередной раздраженный вопль: - Мама, ты меня слышала? Я сама все сделаю!!
- Но Оля, мне нужно хоть немного размять ноги… - нерешительно произнес тихий старческий голос.
- Вагон качается, мама! А если ты кипяток на себя прольешь, мне потом как тебя лечить в дороге? Сядь, кому говорю! Да сядь же ты!! – подстаканники звонко брякнули о поверхность стола, очевидно, их поставили туда с размаху. Один из проходящих в этот момент по проходу пассажиров увидел, как молодая женщина с копной ярко-рыжих волос, стянутых в конский «хвост», силой усаживает на нижнюю полку пожилую женщину в синей вязаной кофте. Вероятно, когда-то волосы старушки тоже были ярко-рыжими, длинными и густыми, но сейчас они были коротко острижены и лежали вокруг головы пушистой белой шапочкой, что делало ее похожей на одуванчик.
Пассажир остановился. Молодая женщина подняла на него глаза, одновременно накидывая на колени матери одеяло.
- Что надо? – резко спросила она.
- Ничего… Может, это вам здесь помощь нужна? – спросил пассажир, выражение лица которого при этом выражало мысли других попутчиков.
- Нужна будет помощь, я попрошу! – грубо ответила женщина и взяв кружки со стола, вышла в проход, демонстративно ожидая, когда пассажир подвинется и даст ей дорогу. Смотрела она ему прямо в глаза, не отводя взгляд. Ничто в ней не выдавало ни раскаяния, ни неудобства, которое обычно испытывает человек, который пытается выглядеть лучше, чем он есть на самом деле и недоволен тем, что кто-то увидел его настоящее лицо до того, как он успел надеть на себя привычную маску вежливости и воспитанности.
Эта женщина не пыталась казаться лучше. Не хотела притворяться ни воспитанной, ни вежливой. Она ясно давала понять, что подобное поведение для них с матерью – норма и никого кроме них это касаться не должно. Пассажир посторонился, бросив взгляд на пожилую женщину. Она не смотрела в их сторону и делала вид, что пейзаж за окном ей гораздо интереснее того, что происходило в вагоне.
- Мама, я не могу найти твои тапочки, ты их точно взяла? – снова послышалось из их отсека спустя десять минут. – Мама?! Ты их упаковывала или нет?
- Ой, Оля! Забыла… Поставила их у входа и забыла…
Трехсекундная пауза.
- А голову ты свою не забыла?!? Я же пять раз просила тебя из взять, ты в чем здесь теперь ходить собираешься? По воздуху что ли летать будешь?? Да как же такой безответственной можно быть, почему я должна еще и думать за тебя? Ты что, мало моего времени и внимания отняла, хочешь до психоза меня довести??
- Да будет тебе, Оля, это всего лишь тапки…
- Ну раз всего лишь тапки, ходи по полу в носках!! Да что же за бестолочь такая!
«Вот грубая, отвратительная нахалка, грубиянка!» - снова возникла в вагоне коллективная мысль. «Пожилая женщина… мать… как у нее язык-то поворачивается…»
Во всеобщем порицании и мысленном линчевании не участвовал лишь проводник. Двадцать три года работы на железной дороге и каждодневное наблюдение за поведением пассажиров самых разных возрастов и социальных статусов, дали ему гораздо больше, чем смогло бы дать обучение в десяти институтах вместе с получением нескольких ученых степеней. Все эти двадцать три года он слушал, как люди делятся друг с другом своим горем и радостью, болью и надеждой; наблюдал за тем, как незнакомцы становятся близкими друзьями к концу длительной поездки, а близкие люди, наоборот, превращаются в заклятых врагов; он разнимал драки, конфисковывал горячительные напитки, снимал разбушевавшихся пассажиров с поезда, улаживал конфликты между попутчиками с нижних и верхних полок…
А еще, ни одна поездка не обходилась без «воспитания» родителями своих детей.
- Катя, ты можешь хоть минуту посидеть спокойно?! Ну, куда ты полезла опять??
- Ваня, сядь на свое место и замолчи!! Ты человек или шимпанзе??
- Не ходи по проходу, Оля!! Не ходи, я кому сказала!! Да что же за бестолочь такая! Прольешь на себя кипяток, как я потом буду лечить тебя в дороге? А ну, быстро села!!
- А где же твоя кружка, Коля? Где твой свитер, Саша? В смысле, ты их забыл?? А голову свою ты не забыл?!? Да как же таким безответственным можно быть, почему я должна еще и думать за тебя? Ты что, мало моего времени и нервов забрал, хочешь до психоза меня довести??
- Нет, нам не нужна никакая помощь! Со своими детьми мы разберемся сами!
Эти фразы во множестве вариаций разносились по вагону из рейса в рейс, изо дня в день, из года в год. Менялись лица, менялись направления, менялись времена года, а вот люди, уверенные, что занимаются воспитанием своих детей и растят из них достойных членов общества, которыми они смогут гордиться и которые будут непременно уважать их в старости, оставались прежними.
Все они были уверены, что поступают правильно. Все они были озабочены вечным вопросом «а что люди скажут?» гораздо сильнее, чем слезами и болью своих детей, на которых они кричали, которых шлепали, к которым относились, словно к дрессированным животным. Все они надеялись на стакан воды в старости от тех, кого сейчас унижали и обижали, пользуясь тем, что маленький человечек пока не может им ничего ответить.
«Что вы делаете, безумные люди?! – каждый день думал проводник, наблюдая за этими «воспитательными» процессами. – Что вы творите со своими детьми и что вы в них сейчас закладываете? Почему вы не понимаете, что не всегда будете молодыми? Чем они отплатят вам за это?!»
Но он не мог вмешиваться. Он мог лишь смотреть и предвкушать, чем все это закончится для родителей многочисленных Саш, Оль, Вань и Кать, которые были уверены, что делают благое дело, ставя мнение других, чужих, посторонних людей превыше любви тех, кого сейчас озлобляют и учат ненавидеть.
Он не сочувствовал пожилой женщине и не считал ее дочь монстром. Он знал, кто здесь настоящий монстр, а кто – жертва, кто сейчас пожинает плоды своих действий в прошлом, а кто всего лишь делает то, чему ее научили.
Просто очередная девочка Оля подросла. И теперь всего лишь отдает своей матери то, что та в нее так щедро вложила.