В столовой Георгиевых преобладают бежевые и молочные цвета с редкими перламутровыми акцентами. Огромная сверкающая люстра рассеивает над длинным массивным столом приятный желтый свет. Он красиво отражается от изысканных столовых приборов и утонченного хрусталя, и при этом будто окутывает все пространство теплом. Но мне снова зябко.
Я сижу с отрешенным видом и неестественно прямой спиной. Внутренне же чувствую себя сжатой в тугой запутанный клубок нервов. Для Людмилы Владимировны и Игнатия Алексеевича Георгиевых — все тот же моток мусора, от которого пока не предоставилось возможности избавиться.
— Что это за музыка? — чтобы нас не услышали сидящие за столом «статуи», придвигаюсь к Саше и практически касаюсь губами его уха.
Очень боюсь показаться еще более невежественной, чем он меня считает, но все же не могу не спросить. Для меня очень важны детали. Я их все соберу и, как бы больно потом не было, буду погружаться в свои воспоминания. На его родителей плевать в принципе. Они и без того плохо обо мне думают. Мне подобного от своих хватило. Чужие не пронимают. Я этому не позволяю случиться. Тем более что больше здесь не появлюсь никогда.
Не успеваю отодвинуться, Саша поворачивает голову. Между нашими лицами жалкие сантиметры, а он смотрит так, что сходу пьянит. По моему напряженному телу струится огонь. И сейчас он странным образом помогает расслабиться. Я никогда не напивалась всерьез, но в эту минуту ощущаю, как мне кажется, именно тот приятный кураж, что способен вызывать хмель. Боже…
Надеюсь, этот взгляд Георгиева — не часть того спектакля, что мы с ним сегодня играем.
— Что-то из Армстронга, — отвечает так же тихо. Дернув бровями, кривится и красноречиво закатывает глаза. — Это любимый исполнитель мамы.
[…]
Это и бурлящее волнение, и смущение, и еще что-то более интимное… То, чему я пока не знаю названия. Понимаю лишь, что ощущения мне очень приятны. Настолько, что хочется продлевать и усиливать.
— София, — разрезает пространство ледяной голос Людмилы Владимировны. И мне приходится разорвать дурманящий меня зрительный контакт. Не то чтобы я считаю себя обязанной реагировать на эту женщину. Скорее машинально это делаю.
— Александр сказал, вы планируете остаться в нашем доме на ночь. Мы с Игнатием Алексеевичем не можем не выразить свое неодобрение. Для нас подобное недопустимо.
У меня просто отвисает челюсть. На ночь? Александр сказал? Неодобрение? Недопустимо? Трудно понять, что из этого набора поражает сильнее.
— Не волнуйся, мама. Планы изменились. Мы будем в моей квартире, — отражает Саша столь же холодным и жестким тоном. — Собственно, уже едем, — едва взглянув на меня, поднимается.
Я без дополнительных указаний следом вскакиваю. Не оставаться же тут без него.
— Спасибо за радушие!
— Спасибо! — вторю ему я.
И хоть не могу позволить себе тех же ироничных и сердитых ноток, часть своих чувств все же выплескиваю. Надо отдать родителям Георгиева должное. Они выдерживают уход сына с ненавистной им девушкой с абсолютно непроницаемыми выражениями лиц. В автомобиле, едва оживает двигатель, Сашка капитально из себя выходит. Мне ничего не говорит, но то, как срывает машину с места, заставляет меня испуганно вжаться в сиденье и зажмуриться.
Экстрим возрастает, когда мы вливаемся в движение ночного города. Где-то слышала, как такую манеру езды называли игрой в шахматы. Только сейчас понимаю, почему. На огромной скорости Георгиев перемещается с полосы на полосу. Идет на обгон каждый раз, едва появляется возможность. И ныряет между машин в соседний ряд, если встречает препятствие в своем.
— Ты проскочил мой поворот, — рискую пропищать, потому как есть то, что для меня в данный момент однозначно неприемлемо. — Я не поеду к тебе на квартиру.
Саша не реагирует. Не смотрит на меня. Оно и понятно, сосредоточен на дороге. Я не хочу его отвлекать. Только вот страшно это, что он в угаре своих чувств даже не слышит меня.
— Саш… — мой голос дико дрожит. Сглатываю, перевожу дыхание и пытаюсь его выровнять, прежде чем донести следующее: — Поверни, пожалуйста, назад. Я к тебе на квартиру не поеду. Не буду с тобой спать. Мы так не договаривались. Я не соглашалась… Не согласна.
— Я понял, — толкает Георгиев резковато, не отрывая взгляда от лобового стекла. Трудно сказать, что он прямо-таки зол. Однако и других эмоций я не различаю. Пока он не просит, снижая голос: — Просто покатайся со мной.
Продолжение истории читайте в книге Елены Тодоровой «Люби меня» (18+):
Читай-город https://go.ast.ru/a00d9u6
