1893 год
«Область войска Донского. Два года тому назад некто К. познакомился в одной из станиц с дочерью казака В. Молодая девушка приглянулась ему, и он, долго не думая, предложил ей свою руку. Начались приготовления к свадьбе. К., под разными предлогами, успел набрать у родителей невесты до 400 рублей денег и в одно прекрасное время неизвестно куда скрылся. Молодая девушка, таким образом, осталась, что называется, при пиковом интересе. Долго не было никаких известий о К., пока, наконец, она не проведала от кого-то, что 20 апреля с поездом Козлово-Воронежско-Ростовской железной дороги будет ехать и ее бывший «вероломный» жених. Энергичная девушка немедленно же явилась на ближайшую станцию и заявила кому следует, что находящийся в поезде К. похитил у нее несколько сот рублей. Обвиняемый, конечно, был задержан и под конвоем препровожден в станицу. Можно себе представить положение злополучного жениха, очутившегося в таких тяжелых обстоятельствах. Кончилось все дело тем, что попавший в просак К. по неволе принужден был согласиться на свой брак с обманутой им девушкой. Последняя только после этого прекратила свое преследование». (Приазовский край. 104 от 25.04.1893 г.).
1894 год
«Ростов-на-Дону. В кабинет адвоката входит купец с чрезвычайно расстроенным лицом и грузно опускается в кресло.
- Желаю здравствовать! К твоей милости! – со вздохом говорит он.
- Мое почтение! Чем могу служить?
- Да чем ваш брат служить может? Отбрехать нужно, набедокурил!
- Что такое? Расскажите.
- Да что рассказывать! Такой скандал устроил, хоть ложись да помирай! Навизитился я в первый день праздника и уснул. Спал, спал и проснулся к 10 часам вечера. Во рту пересохло, голова трещит и на душе тоска страшная… Ни идти, ни ехать некуда… Опохмелился я, однако, стало как будто немного лучше, а все-таки скучно. Вот и надумал я…
- Жена, - говорю, - есть кто из приказчиков дома?
- Один, - отвечает, - Парфентий и тот спит без задних ног.
- А дворник, - спрашиваю.
- Дворник дома.
- Позвать!
- На что он тебе? – спрашивает.
- Позвать!
Позвали дворника… Ну, да что дальше рассказывать? Сказать короче – избил я его, и теперь он на излечении… В суд подает… Ты, говорит, купец, а я дворник, но мириться, говорит, с тобой не хочу…
- Да за что же вы его избили? Расскажите подробно, это необходимо для дела.
- Эх-х! – вздыхает купец. – Совестно рассказывать, просто…
- Ничего, говорите…
- Позвал я его и говорю: «Вот что, Трифон, поедем-ка мы с тобой в Харьков»! Выходит, что я, пока он пришел, уже достаточно опохмелился. «Что ж, - говорит, ваша хозяйская воля, ехать, так ехать».
- Да, зачем же вам вдруг понадобилось в Харьков ехать?
- А ты слушай дальше. Я примерную поездку придумал… Тащи, говорю, Трифон, все из зала в кабинет! Перетащили мы все, т. е. стол с выпивкой в кабинет, выпили перед дорогой, закусили, сели и поехали. Я на диване – во втором классе, а он на стуле возле дверей – в третьем. Проехали мы благополучно Таганрог с тремя остановками и так, через час, стали подъезжать к Харцызской. «Знаешь, что, - говорю Трифону, - чем нам на каждой станции выбегать да торопиться, возьмем с собой в вагон». Перетащили мы все бутыли со стола на диван. Трифон тоже пересел ко мне во второй класс и едем дальше… Подъезжаем почти на рассвете с песнями к Харькову… Вдруг появляется жена. Что ты, говорит, безобразничаешь, такой-сякой! Молчать, говорю, не твое дело! Ты контролер? что ли? Трифон, говорю, отдай ей билеты! Стал было Трифон подниматься со стула, да и упал. Вот, видишь, через тебя человек упал с поезда и погиб! Она стала огрызаться… Я не выдержал и отрепал ее малость… Она в слезы… Жалко мне ее стало, я возьми, да вздуй тут же Трифона – через тебя, думаю, жену обидел… Вот, какие дела! Теперь Трифон на излечении… Не знаю, что и делать!
- Положение, точно, незавидное… Однако, кое-как уладить можно.
- Помоги, ради Бога! Что хочешь возьми, только уладь ты это как-нибудь…
Адвокат задумывается». (Приазовский край. 105 от 25.04.1894 г.).
1897 год
«Нахичевань. 25 апреля, в 5 часов утра, к шерстомойне Г. А. Мелконова-Езекова, находящейся в Нахичевани на берегу Дона, начали стекаться из города и из находящейся вблизи его станицы Александровской рабочие, по большей части женщины, для переезда на противоположную сторону реки, в «ерик», где находилась другая шерстомойня того же владельца. Обыкновенно, в каждый из баркасов, принадлежащих конторе шерстомоен и предназначенных для перевозки рабочих, даже в хорошую погоду садилось не более десяти человек. В этот же злополучный день дул резкий верховой ветер, и, как на грех, один из приказчиков шерстомойни, мещанин Денис Васильев Станишевский, без разрешения старшего приказчика, на обязанности которого лежит следить за перевозкой рабочих на ерик и обратно, занялся этим. Что побудило его насажать в баркас, вместо 10 человек, тридцать две души – не известно. Когда рабочие, по большей части молодые девушки, в возрасте от 16 до 20 лет, стали роптать по поводу тесноты и давки и указывать на сильный ветер, который может захлестнуть утлый баркас, Сташевский начал ругаться и угрожать им в отказе в работе на шерстомойне. Делать было нечего, бедные труженицы, с 5 часов утра и до 7 часов вечера, работающие за какие-нибудь 40 копеек, из боязни лишиться и этого заработка, уселись в баркас. Предчувствие, к несчастью, не обмануло их. Не успел баркас переехать Дон и въехать на ерик, где находилась шерстомойня, как волны начали с бешеной силой ударять в борт баркаса и накренили его на один борт. Наконец, саженях в шестидесяти от забора, ограждающего шерстомойню, волна хлестнула через борт, и баркас сел. С испуга девушки начали выскакивать в воду, а потом цепляться за борта баркаса, отчего последний перевернулся, и все сидевшие в нем очутились в воде на месте, где глубина около девяти четвертей. Раздались отчаянные крики о помощи, которые заглушались резким свистом верхового ветра. На эти крики двое рабочих из шерстомойни, крестьянин Прокофий Шульгин и мещанин Александр Павликов, сев в стоявшую возле шерстомойни лодку, немедленно выехали для спасения утопавших. Благодаря дружным усилиям и отчаянной храбрости этих двух смельчаков удалось вырвать из когтей неумолимой смерти трех мужчин и восемь женщин, которых они хватали за руки, ноги, волоса и втягивали в свою лодку, ежеминутно рискуя вместе с ними попасть на дно.
В это же время крики утопающих долетели до слуха старшего мостовщика мещанина Федора Логвинова. Он немедленно отправил на место катастрофы на лодке сторожа наплавного моста казака Василия Попова. Последнему с большим трудом удалось принять на борт еще девять девушек, державшихся каким-то чудом на волнах. Сам же Логвинов, следовавший за Поповым на другой лодке, должен был вернуться, так как никто из погибших больше не показывался на поверхности воды.
О случившемся дано было знать в полицию, которая, в свою очередь, известила о катастрофе спасательные станции Нахичеванского отдела и Ростовского округа общества спасения на водах. Первой прибыла шлюпка Нахичеванского отдела вместе с членом правления доктором Асвадуровым, которым и была подана медицинская помощь спасенным из воды жертвам катастрофы.
Немедленно обе спасательные шлюпки занялись розыском утопленников при помощи «кошек». До пяти часов было извлечено пять утопленников. Спасенные же, мужчины и женщины, долго не могли прийти в себя. Испуг их был настолько силен, что некоторые из них отказались переезжать в Нахичевань на баркасах, и их пришлось перевозить на паровом катере, предоставленным комитетом Донских гирл к услугам общества спасение на водах.
По рассказам очевидцев, виновник трагедии, Денис Станишевский, когда баркас перевернулся, упал в воду, но вскоре вынырнул, снял пальто и ухватился за борт баркаса. На его несчастье, две девушки уцепились за него и утащили его на дно. (Приазовский край. От 04.1897 г).
1900 год
«Область войска Донского. Давно, лет 50 назад, - рассказывал мне однажды старик-дядя, - когда еще не было слышно на Дону ни о каких пароходах, у многих казаков были свои лодки. Плавали мы на них тогда не торопясь. Если Бог посылал попутный ветер, то и скоро доходили куда нужно. Когда же дул противный ветер или было затишье, то по неделям приходилось стоять на одном месте. На тягле идти мы не были привычны, да и не способно это было делать, потому что тогда по всему берегу Дона рос или густой, непролазный камыш, или непроходимый лес. Раз как-то послал меня отец в станицу Качалинскую. На беду нашу, ветра попутного почти не было, и только через три недели мы кое-как добрались от Аксая до небольшого хутора одной из верхних станиц, где пришлось и вовсе остановиться. К горю нашему, провиант у нас весь вышел, а хуторяне ни за что не хотели продавать нам припасы. Хотя мы, как и они, были все старообрядцы, да еще и одного толка.
- Как мы будем продавать вам хлеб, - говорили хуторяне, мы никогда им не торговали и цены ему не знаем. Вот, возьмите пирога, так, Христа ради.
И как мы с ними ни бились, ничего не могли поделать. Но, ведь, ради Христа, немного напросишься, да и как пропитаться одним пирогом пятерым здоровым казакам – просто хоть с голоду помирай. Но тут выручил нас из беды с нами же плывший старик, мой троюродный дядя.
- Вот что, племянник, - сказал он, - давай за тебя будем сватать невесту.
- Как невесту? Да я ведь женат?
- Ну, что ж, что женат. Ведь, они ж этого не знают. Больше нам нечего делать, а то, ведь, эта проклятая «чига» (так звали, да и теперь зовут верховых казаков) уморит нас голодом.
Подумал я, подумал, да и согласился. Выбрали мы побогаче дом, где была девица, и отправились сватать. Приняли нас хорошо, порасспросили обо всем и тут же поладили. Решили так, что я съезжу, куда нужно, вернусь в Аксай, возьму благословение у родителей и вернусь жениться. Когда дело на том покончили, то тут уж нас запоили и закормили, а как пришло время плыть, то и на дорогу всем снабдили. Уезжая обратно, мы потихоньку прошли хутор ночью, и уже долго спустя родитель моей нареченной невесты, не дождавшись меня, сам приехал в Аксай. Но узнавши, что я уже давно женат, выругался всласть и уехал. Судиться в те времена никто не думал. Теперь ничего такого уже не бывает, и лодки у казаков почти все перевелись, да, по правде сказать, и от пароходов казакам мало что перепало выгоды.
Действительно, благодаря особенностям исторически сложившегося характера нашего казака и своеобразности современного строя его жизни, среди многих сотен людей, которые получают средства для своего существования от пароходства, лишь очень редко можно встретить казаков. Даже на таких должностях, как пароходные агенты, капитаны и их помощники, казаки встречаются лишь в самом малом количестве, несмотря на то, что должности эти оплачиваются хорошим жалованием, которое государство дает только довольно крупным чиновникам, и несмотря на то, что для приобретения права быть капитаном парохода не требуется ни больших затрат, ни продолжительного и трудного учения, так как учащихся в мореходных классах совсем не обременяют науками. Однако, в нашем среднем классе, как прежде замечалось, так и сейчас существует полное отсутствие инициативы, неумение выбирать для своих детей новые пути для жизни и стремление идти по однажды проторенной дороге, что в данном случае выражается желанием, во что бы то ни стало добиваться для своих сыновей офицерского чина. Если почему-либо нельзя воспитать мальчика в среднем учебном заведении, или если он оказывался неспособным учиться в нем, то остается еще спасительное юнкерское училище, которое все-таки доставляет титул «ваше благородие», чем и гордятся, как сам получивший его, так и родители, хотя титул этот нисколько не обеспечивает безбедного существования. Еще хуже обстоит дело по отношению к низшим должностям пароходных служащих. В среде их еще реже встречаются казаки, например, среди лоцманов нельзя найти ни одного казака. Эти места у нас на Дону занимают почти исключительно нижегородцы, исподволь познакомившиеся с рекой и передающие приобретенные знания своим же землякам. Далее, среди служащих на 150 баржах, плавающих по Дону, в качестве старшин, или как их здесь называют «водоливов», не наберется и десятка казаков, хотя и эти места оплачиваются сравнительно порядочным содержанием в 25 – 30 рублей в месяц. Много лет назад высшее областное начальство обратилось к пароходовладельцам с предложением по возможности замещать эти места казаками, но, когда это предложение было удовлетворено, то оказалось, что казаки настолько бесцеремонно обращались с вверенными им товарами, что бесцеремонность эта превосходила всякую меру терпимости даже в то доброе, «старое» время, когда и водоливы из крестьян не клали охулки на руку и быстро обогащались на счет чужого добра. Пароходовладельцам ничего не оставалось больше делать, как по возможности скорей освободиться от подобных служащих.
Между матросами точно также число казаков весьма ограничено, да и большинство капитанов отзываются о них, как о плохих подчиненных. Несомненно, что во многих случаях частному труду казаков в пароходстве препятствует их военная служба, в особенности отбывание лагерных сборов в мае месяце. Но верно также и то, что у нас имеется еще много свободных от военной службы людей, которые добывают себе средства к существованию вне земледелия, в качестве, например, почтальонов, сторожей и проч., т. е. таким трудом, который нисколько не легче пароходной службы, но оплачивается гораздо скуднее. В числе причин, по которым казаки избегают службы на пароходе можно указать на их непривычку к продолжительному наемному труду у частных лиц, на их презрительное отношение к иногородним рабочим, с которыми им приходится в таких случаях становиться на равную ногу. И вообще на малую их культурность, заставляющую с недоверием относиться ко всяким новым формам труда и с подозрением смотреть на все то, чего не было при их отцах и дедах». (Приазовский край. От 25.04.1900 г).