Глава VII. Очередная вражеская атака. Ч.1
Мордвинов Игорь Станиславович находился в собственном кабинете и вот уже тринадцатый час подряд поочередно допрашивал то капитана третьего ранга Кудряшова, то лейтенанта Кушму; он увлеченно пытался выведать истинные причины трагедии, случившейся в черноморских водах с фрегатом, носившим гордое название «Ярославец». Подполковник, руководитель особого отдела всего Крымского полуострова, являлся мужчиной, достигшим тридцатидевятилетнего возраста. В упорной борьбе со всевозможными провокаторами, предателями, диверсантскими группами он сумел добиться долгожданного назначения и стал командиром оперативной военной части. Однако по сложившейся за долгие годы старой привычке взялся вести запутанное дело лично, чтобы контролировать и трудоёмкую, и сложную процедуру. Из характеризующих особенностей следует отметить следующие: властолюбивое честолюбие, не терпящее никаких разногласий с собственным мнением (про таких людей обычно говорят «он исключительный самодур, фанатичный служака»); подобострастное лизоблюдство, подхалимское и угодливое (оно касалось лишь вышестоящих начальников, к коим он относился с раболепным почтением); непомерная жестокость, не знающая ни человечного милосердия, ни снисходительной жалости; целеустремлённое честолюбие, непомерно ненасытное, необузданно неуёмное. Являясь прагматичным оперативником, большое внимание он уделял и умственному развитию, и стройной фигуре; в результате неустанного тренинга смог достичь и элегантной подтянутости, и атлетической силы, и завидного телосложения. Лицо у влиятельного контрразведчика-особиста не выглядело приятным: напускная суровость, врождённая чёрствость и нескрываемое высокомерие делали его противно отталкивавшим. Хотя основные признаки передавали, что оно является миловидным, привлекательным, мужественным. Особо можно выделить отличительные черты: каре-оливковые глаза, горящие неугасимым огнём; гладкую, загорелую, сальную кожу; сильные скулы, выпирающие наружу; орлиный нос, отображённый эффектной горбинкой; тонкие, плотно сжатые, губы; нахмуренные брови, лишь подтверждавшие излишнюю злобность; коротко стриженные светло-русые волосы. В отличии от обоих мореплавателей, вещевое обмундирование военного офицера представлялось армейского формой защитного, зелёного цвета.
- Значит, - уставший подполковник страшно потел; который раз он допрашивал лейтенанта Кушму, неистово нервничал и давно уже покрылся липкой испариной, - ты, «морской сосунок», - в грубых выражениях заносчивый следователь особо не церемонился, - пытаешься мне втереть, как будто на вас напали злые пираты, прибывшие прямиком из «хрен» его знает какого века, – так, что ли, прикажешь тебя понимать?
- Всё пра… вильно, - от периодических «о́ров», в течении последних нескольких часов низвергавшихся на него то от сурового командира, то от не менее озлобленных подчинённых (которые, пока он находился в кабинете руководителя, обрабатывали майора Кудряшова, чтобы, как они выражались, у него не образовалось спокойного отдыха), лейтенант стал слегка подёргивать глазом, а левую щёку все больше сводило мучительной судорогой (она не позволяла излагаться нормально); от всей его видимой напряжённости создавалось некое впечатление, что молоденький парень потихоньку сходит с ума, и даже, как лишнее подтверждение, слегка заикается, - я лич… но их видел. Они стояли на па… лубе аме… риканского судна и потрясали одно… зарядными пистолетами и кривы… ми саблями.
- Ну, хватит! Надоел мне твой детский, необоснованно бессмысленный, лепет! - прокричал разухабистый подполковник грозно и вызвал строевого солдата, стойко дежурившего за незапертой дверью: - Эй, Сидоров, отправь-ка лживого вражеского лазутчика, - кто его знает, чего именно контрразведчик имел в виду, выкрикивая метафорическое сравнение (возможно, его украинскую родословную, а может и что-то совсем другое, более важное?), но факт остаётся фактом, - к моим подручным ребяткам – пускай они его как следует «помуту́зят»! Мне пока приведите второго – он вроде бы посерьезнее? – не то этот, того и гляди, расплачется, точно какой-то маленький мальчик или же несозревшая девочка, аха-ха-ха! - зычно рассмеялся он собственной плоской шутке.
Пока Мордвинов издевательски ёрничал, в распахнутых дверях дожидался молодцеватый сверхсрочник, приписанный к оперативному отделу посыльным солдатиком, бойцом на побегушках, всегда готовым исполнить любое, и самое незавидное, поручение. Солдатской внешностью он виделся самой обыкновенной: имел крепкую, до «безобразия» накаченную, фигуру; отличался двадцатидвухлетним возрастом, не обременённым возрастны́ми проблемами; обладал юной, немного нескла́дной физиономией. Из особенных признаков следует выделить лицевые: серо-зелёные глаза, выражавшие ревностное усердие; скривленный на левую сторону веснушчатый нос; пухлые, излишне мясистые, губы; еле-еле пробивающиеся усы, как и кучерявые волосы, преобладающие рыжевато-пепельным цветом. Форменное обмундирование у служивого парня представлялось военной формой стандартного цвета хаки.
- Пошли, - в силу исполнительских особенностей, Виктор Михайлович (так он именовался по имени отчеству) унаследовал от прямых начальников и ярко выраженную скверность характера, и надменное высокомерие, и невежливое поведение, и предвзятое отношение; в силу последнего качества, разговаривал он с проштрафившимся лейтенантом, подозреваемым в государственной измене, до последней степени нагло и грубо, - двигай «худыми копытами», - для большей убедительности слегка подтолкнул несчастного моряка коленом под задницу.
Мордвинов (вроде бы как?) обязан был среагировать и пожурить за видимое проявление неуставного поступка; но… он никак не прокомментировал незаконные действия подвластного прихвостня. Бесчувственный подполковник лишь презрительно усмехнулся, посчитав недостойное поведение всецело оправданным. Оставшись один, задумчивый офицер, пока с нетерпением дожидался второго задержанного, при́нялся из угла ходить в угол, словно измерял пошаговые параметры мрачноватого кабинета; он специально оборудовался для доследственно-оперативных мероприятий. Невзрачное, удручавшее до ужаса, помещение выглядело не очень большим, что ещё сильнее способствовало нагнетанию трагической обстановке. Внутри, в определённом порядке, расставлялись незамысловатые принадлежности: примерно посередине (как полагается поперёк, но ближе к дальнему краю) письменный стол, старинный, довоенный, оббитый зелёным сукном; перед ним железная табуретка, надёжно привинченная к железобетонному полу; позади удобное, мягкое кресло; по бокам закрытые мебельные шкафы́, предназначенные для хранения секретной документации (а возможно, и предметов психологических пыток, хотя, основываясь на пагубных приверженностях хозяина подземного каземата, что и не только).
Так получилось, что командирское пространство и служебное место, где «шилокрутили» подчинённые, более мелкие, опера, располагались по разные стороны протянуто-длинного коридора. Поэтому Сидорову пришлось потратить примерно десять минут, прежде чем пред «ясные очи» всевластного подполковника предстал Кудряшов, настолько уже измученный словесными истязаниями, что готов был, пожалуй, признаться в чём угодно (в том числе, что именно он когда-то в прошлом потопил знаменитый британский «Титаник»).
- Присаживайся, майор, - уподобляясь иерархии, сложившейся в сухопутных войсках, Мордвинов обращался к доставленному мужчине не как к офицеру военно-морского флота, а по обыкновенному армейскому званию.
Доку́чливый дознаватель устал уже доказывать «испытуемым», что «рассказываемые ими тупые истории – это полная ересь». Особенно он упирал, что им обоим придётся признаться, будто они (по неразумной глупости!) спровоцировали начало боевого конфликта. Результатом стало полное уничтожение флагманского фрегата, носившего громкое название «Ярославец» – это во-первых; во-вторых, дестабилизировалась вся черноморская обстановка, что в свою очередь может вылиться в мировое вооруженное столкновение. Последнее, кстати, интересовало Игоря Станиславовича больше всего остального.
- Допустим, я поверю в ту странную сказку, - он продолжал, - что вы видели каких-то, переодетых в пиратов, мерзавцев, и даже в ту несусветную чушь, что вы здесь якобы вовсе не при делах. Однако! Расскажи мне тогда, любезный, - сказалось с непревзойдённой иронией, - зачем вы, на хер, попёрлись в сопредельную акваторию и почему, в противоположность регламентированному положению, не уклонились от прямого противоборства? Лично у меня, - беззастенчивый особист не давал ничего ответить, а сам же высказал возникшую у него очередную догадку, - складывается определённое мнение, что кто-то из вас двоих продался потенциальным врагам и что он активно помогает начать им Третью Мировую войну. Чтобы прямую вину за необратимое следствие – как они обычно поступают и в таких, и в подобных им случаях – свалить впоследствии исключительно на Россию. Ну?.. Так как, соответствуют ли мои слова непреложной чудовищной истине? Видишь ли, я и так осведомлён обо всех малейших нюансах. От вас с заговорщиком-лейтенантом мне осталось лишь получить откровенное, максимально искреннее, признание. Так что́ на приведённые обвинения, майор, ты мне скажешь: прав ли я или в чём-нибудь заблуждаюсь?
- Пусть будет так… пишите, чего вам там надо, – я всё подпишу, - как уже сказано, Виталий Иванович настолько устал от нескончаемых психологических пыток, что к наступившему моменту готов был раскаяться в чём угодно, лишь бы невыносимые издевательства наконец-то закончились, - я отлично понимаю, что политическая ситуация сейчас такова, что достаточно маленькой искорки, чтобы спровоцировать враждующие стороны на ядерную атаку и чтобы привести планету Земля к грандиозной экологической катастрофе. Должен появиться «козел отпущения»? Что ж, пусть в настоящем случае им буду я – так и быть, получите моё прямое согласие. Вот только!.. Что, интересно, вы будете делать, когда повторяющиеся натовские провокации станут привычными, – весь российский флот пустите под следственную машину?
- Молчать! - заорал неуравновешенный контрразведчик настолько громко, что, если бы стены подземного каземата не строились в советское время, они бы, наверное, обвалились; в добавок он трахнул по столу кулаком, да так (благо сила имелась!), что с потолка посыпалась белёсая штукатурка, а капитан третьего ранга непроизвольно легонечко вздрогнул. - Ты мне великих одолжений не делай! Хочешь сделать из себя несчастного мученика? Не выйдет! Потому что никакой ты, к херам, не страдалец, а самый настоящий изменник! - озверевший подполковник, упёршись кулаками в письменный стол и чуть наклонившись вперёд, смотрел на понурого офицера, как разъярённый бык разглядывает демонстрируемую тореадором красную тряпку; однако, в силу выработанной привычки, неподконтрольное состояние длилось недолго, и, понемногу успокоившись (обретая видимое душевное равновесие), он грубым тоном спросил: - Ты сильно умный или хочешь таковым казаться?! В любом случае ответь мне: почему вы, - нет, сказанным «вы» осатаневший тиран не выказывал учтивого уважения, а подразумевал всю подчинявшуюся судову́ю команду, - не телеграфировали о нештатной ситуации, не запросили консультационных советов, а самовольно пустились преследовать враждебного нарушителя? Как «э-э-это!» прикажете понимать?
- Даже не знаю, чего и ответить, - искренне смутился грамотный мореплаватель, целиком разделявший высказанную, всесторонне оправданную, претензию, - сам не ведаю, что на меня нашло?.. Вроде бы и служу достаточно долго – не салага какой-нибудь, вновь при́бывший «первоходок»? - первый раз за последние несколько часов он позволил себе улыбнуться, хотя и передавал эмоции, скорее печальные, нежели радостные. - Должен ведь хорошо понимать, что в случаях провокационной агрессии рекомендуется делать. Но!.. В тот трагический момент я настолько поразился непревзойдённой штатовской наглости, что, увлекаемый в погоню флагманом «Ярославец», подумал о некоем тайном распоряжении, отданном капитану переднего судна; по моему тогдашнему мнению, оно не требовало дополнительных подтверждений. Не задумываясь над пагубными последствиями, я приказал немедленно броситься следом. Тогда мною отчётливо осознавалось только единственное: вдруг Корнееву понадобится чья-нибудь помощь, а вокруг не окажется никого, способного прийти экипажу фрегата на выручку? - сказал он громко и ясно, а чуть тише добавил: - Тем более что он нас не бросил.
- Предположим, - обозначившись задумчивым видом, Мордвинов не стал по новой кричать, запугивать упёртого собеседника, а сказал размерено, менее уверенно (то ли устал от нескончаемого дознания, то ли всё-таки прислушался к логическим доводам, несокрушим да очевидным?), - тогда объясни мне, майор, ещё одну истину: зачем вы в отместку – а как утверждают американцы «исключительно ведо́мые первоначальной агрессией» – потопили штатовскую подводную лодку, нёсшую в том черноморском квадрате мирную службу? По их словам, она никому не мешала и не успела произвести ни единого выстрела. Между прочим, именно её они нам и ставят в прямую вину. Ну?.. Я жду?! - заданный вопрос дополнился и резкой, и строгой тональностью.
- Мне кажется, интересующая ситуация видится значительно проще, нежели кому-нибудь могло показаться, - прожи́в пятидесятилетний отрезок, капитан третьего ранга сидел на неудобной металлической табуретке, с низко опущенной головой, и, словно нашкодивший первоклассник, отчитывался перед назойливым подполковником (тот горделиво заложил руки за спину и расхаживал вдоль мрачного кабинета, неторопливо измеряя его шагами по кругу и оказываясь у несговорчивого собеседника то спереди, то сзади, то сбоку). - Про существование вражеской субмарины я вообще первый раз слышу: мы её не видели ни на приборах спутникового слежения, ни на водном гидролокаторе, ни на радиолокационном вооружении. Сомнительное предположение, что – возможно! – она взаправду существовала, возникло, когда мы услышали сильный взрыв, совсем не похожий на тот, обычный, с помощью которого подорвался фрегат «Ярославец». Кстати, штатовский тримаран, усердно нами преследуемый, вдруг – будто по мановению волшебной палочки? – взял да попросту испарился, точно его и не было… Можно мне попить? - не договорив основную мысль, Кудряшов сменил тему общего разговора и кивнул измученной головой в сторону полупустого графина, стоявшего посередине стола (он словно специально дразнил его осипшую глотку, давно уже пересохшую от мучительной жажды).
- Хм, - будто не расслышав последнюю просьбу, вредный подполковник зло усмехнулся и остановился прямо напротив, но преднамеренно оказавшись сзади, - убедительные американцы утверждают кардинально обратное. Говорят, мол, вначале именно вы с борта «Резвого» запустили в их атомную подлодку две противолодочные торпеды. Они же, никак не ожидавшие недружелюбной, враждебно настроенной, прыти, ничего не успели предупредительно предпринять. По их словам, «Ярославец» потопился «Второй Независимостью», исключительно во избежание похожей агрессии, и в тот самый момент, майор, когда ты, вместе со всем экипажем, трусливо бежал, беззастенчиво скрылся. Так как же на самом деле случилось? Как говорят недавние наши партнёры либо как утверждает вся ваша команда, без сомнения виноватая, а потому сговорившаяся между собою заранее? Прежде чем отвечать, подумай внимательно, потому что мы прочно встали на пороге ужасной войны… Не исключается, от твоего, майор, ответа, зависит то архисерьёзное обстоятельство: полетят ли между враждующими континентами ядерные ракеты или нет?
- Я, кажется, уже сказал, - произнёс Виталий Иванович голосом тихим, сильно осипшим, значительно исстрадавшимся; он так и не смочил пересохшее горло, поскольку незатейливая просьба осталась невыполненной, - пишите как вам указано – я всё подпишу. Насчёт дополнительного раздумья, как и ранее, повторюсь: выдумывать мне особо нечего – я не писатель! – поэтому говорю лишь о явных вещах, какие мне довелось увидеть воочию. Да и тем более!.. - воскликнул вдруг Кудряшов, зажигаясь счастливым огнём (неожиданно ему пришла спасительная идея). - Как мы смогли кого-нибудь потопить, если все корабельные боезапасы находятся на положенном месте и если ни одной торпеды, за период несения службы, не было нами истрачено?! Пожалуйста, пойдите да посчитайте, и сразу поймёте, что выдумываем не мы, бдительные защитники Родины, а наоборот – как, впрочем, и обычно – хитро выделанные американские деятели.
