Авария на Чернобыльской АЭС, произошедшая 26 апреля 1986 года, стала самой крупной в истории мирного атома катастрофой, последствия которой весь мир устраняет до сих пор. В ликвидации аварии приняли участие сотни тысяч пожарных, военнослужащих, гражданских лиц. Каждый ликвидатор проявил высокое личное мужество и героизм, жертвуя собственным здоровьем ради защиты своей страны.
Тема аварии на Чернобыльской АЭС вдохновила нас побеседовать с одним из #людиммз, в прошлом – ликвидатором, а ныне – начальником энергоцеха Минского моторного завода Михаилом Юрьевичем Домаевым:
«В Чернобыльскую зону я попал, когда мне было всего 25 лет. Я родился в Новочеркасске (Ростовская область). Оттуда меня призвали в армию, но служил я в Минске. В ноябре 1985 года мобилизовался и вернулся домой. А потом вдруг случилась беда – авария на ЧАЭС».
Для Михаила Юрьевича эта катастрофа началась с радио и телевидения, хотя, по его признанию, говорили о ней неохотно. А в одну из майских суббот за ним приехали на автобусе из военкомата:
«Меня призвали командиром взвода связи батальона спецобработки (БСО), который нужно было срочно сформировать и отправить в зону отчуждения для выполнения поставленной задачи. Возраст попавших в наш батальон людей был весьма разнообразным – кому-то 20 лет, а кому-то – 40. В моем взводе было чуть более 20 человек. Все из Ростовской области. Поэтому негласно нас назвали Ростовским полком.
В день отправки в зону нас посадили в вагоны, а технику (ЗИЛы-157) погрузили на железнодорожные платформы, и состав через Украину поехал до станции Иолча. А затем мы своим ходом добрались до Беларуси. Здесь, в отселенных деревнях Хойникского и Брагинского районов, мы сначала занимались обработкой асфальтированных дорог, жилых и хозяйственных построек. Для этого использовались самые обычные поливомоечные машины, цистерны которых заправлялись, как правило, бардой (средство для пылеподавления, в основе которого – отходы деревообрабатывающей промышленности и переработки свеклы)».
Где-то в середине мая Михаил Юрьевич приехал в Старые Храковичи (деревня в Брагинском районе Гомельской области) – люди оттуда уже были выселены:
«После проведения дозиметрической разведки местности мы приступали к помывке. Вначале был какой-то положительный результат, но через 2-3 недели все поняли, что эта мера не особо эффективна. Сразу после помывки дозиметристы замечали снижение уровня радиации, но уже на следующий день он повышался настолько, что необходимо было делать ту же самую работу еще раз – пыль то ли еще летела с ЧАЭС, то ли поднималась в воздух после высыхания барды. Все эти мероприятия проводились впервые, ведь катастроф подобного масштаба до этого не происходило. И никто толком не знал, как и что нужно делать.
В итоге руководство пришло к выводу, что пора брать в руки лопаты и просто снимать слой грунта. Именно этим мы и занимались дальше – срезали дерн где-то до 10 см в глубину и грузили его на машины, которые вывозили зараженную землю в специальные могильники. Впоследствии мы успели построить самим себе временный лагерь на относительно чистой территории».
В зоне отчуждения Михаил Домаев пробыл около полугода, ни разу за этот срок не попав домой. Зону покинул, когда уже лег первый снег – где-то в начале ноября:
«Во время пребывания на загрязненной территории я чувствовал себя, как в каком-то фантастическом фильме: осенью становилось жутковато от вида пустых домов, отсутствия крупного рогатого скота во дворах. Птицы – гуси, куры, утки – сбивались в огромные стаи. Необычно смотрелись садовые деревья – листья уже полностью опали, а яблони стояли усыпанные плодами, которые нельзя было есть.
Где-то в сентябре 1986 года мы попали в Чернобыль – город, расположенный в 12 км от АЭС. На тот момент люди уже были выселены из этого райцентра. Мы занимались сбором и погрузкой в машины вещей из квартир эвакуированных жителей. Там я провел около недели».
Очень хотелось поинтересоваться у Михаила Юрьевича о пресловутой радиофобии – страхе радиации:
«Первое время такой страх у меня был, но, поскольку мы работали не в критично загрязненной зоне, он вскоре исчез. Каждый из нас носил с собой в нагрудном кармане небольшой дозиметр-накопитель (так называемый «карандаш»), но особого внимания на него уже никто не обращал. Больше всего пугали все-таки пейзажи заброшенных жилищ».
Правила личной гигиены, по признанию Михаила Домаева, в зоне строго соблюдали:
«В конце каждой смены мы обязательно мылись. Да, у нас были респираторы и противогазы, но работалось в них очень трудно, поэтому ими особо никто не пользовался. Вначале нам выдавали ОЗК (общевойсковой защитный комплект), состоящие из резиновых комбинезона и плаща, но затем, когда помывку дорог и домов признали неэффективной, мы уже работали в обычной одежде – военно-полевой форме тех времен, в которой было гораздо удобнее. Да никто нас и не контролировал – каждый сам следил за своей безопасностью. Единственный момент – когда дозиметристы предупреждали об особо опасных местах, там мы вели себя предельно осторожно».
Во время работы в Чернобыльской зоне Михаил Юрьевич не ощущал никаких необычных симптомов, не чувствовал себя как-то иначе. В шутку утверждает, что его отличает низкая восприимчивость к радиации:
«Проблемы со здоровьем, связанные с работой в опасной зоне, меня, к счастью, миновали».
Со страшного дня катастрофы, разделившей жизни миллионов людей на «до» и «после», прошло уже 38 лет. За это время удалось решить многие задачи, преодолеть массу трудностей, сделать важные выводы. Авария подобного рода не должна повториться снова. Люди верят, что загрязненные белорусские земли еще возродятся и дадут безопасный урожай, а потомки построят на них новые дома.
Диана Хвалько
Фото зоны отчуждения – из личного архива автора публикации
Пресс-служба ММЗ
Мы в соцсетях:
ВКонтакте
Telegram
TikTok
#mmz #ммз #интервью #промышленность #людиММЗ #чернобыльскаякатастрофа #чаэс