1887 год
«Станица Качалинская. «Нам пишут из станицы Качалинской. «Во время праздника Св. Пасхи станичная жизнь, как и следовало ожидать, несколько оживилась. Народ по обыкновению веселился на улицах и в «питейных», развлекаясь кулачными боями. На увеселение последнего сорта у нас даже и те, кому это ведать надлежит, смотрят сквозь пальцы. В одном из кулачных боев участники до того увлеклись, что даже задели полицию, и в заключение некоторые из них были посажены в станичное правление под арест». (Донская Речь. От 21.04.1887 г.).
1888 год
«Старочеркасск. О разливе Дона нам сообщают из Старочеркасска следующие подробности. Чтобы иметь понятие об этом необыкновенном разливе, необходимо было видеть самую картину его. Нужно отметить, Старочеркасск страдает от наводнений ежегодно, но такого, как в нынешнем году, с 1849 года не было. Вода начала быстро прибывать с понедельника 11 апреля и поднималась все выше и выше. Конечно, большинство жителей могли спасать свой домашний скарб заблаговременно. Те, у которых дома двухэтажные, начали очищать нижние этажи, перенося мебель и домашнюю посуду в верхние этажи. Бедняки стали выбираться на чердаки своих маленьких домиков. Но никто не думал сначала, что придется оставлять дома окончательно. Между тем вода прибывала все более и более. Вскоре она начала разрушать заборы и огорожи дворов, базы, мелкие надворные постройки. Рогатый скот и лошадей жители, по обыкновению, поместили на так называемом Подпольном месте, которое в прежние годы водой не затоплялось. Но вскоре вода достигла и Подпольного. Несколько голов рогатого скота и лошадей погибло. Другие жители перевезли скот на Ратное кладбище, помещающееся в ограде Ратнинской церкви, где к 17 апреля оставались только небольшие клочки земли, свободной от воды. Кладбище превратилось в обширный двор, на котором скопилось много скота, старавшегося занять возвышенные места. Во дворах немало погибло свиней и кур. Собаки взбирались на крыши построек и, отрезанные от дома, с голоду поднимали ужасный вой, особенно ночью. Сообщение жителей с базаром, который расположился около монастыря, поддерживалось на лодках, а за недостатком их просто на досках. Цены на жизненные продукты быстро поднялись. Хлеба печеного не доставало, потому что пекари не могли готовить его – печи затопило водой. Чтобы предохранить от гибели маленьких детей, особенно в тех семьях, где их было много, их привязывали и не выпускали из помещений даже к дверям. Когда волнение усилилось, некоторые дома, подмываемые водой, стали шататься. Дети поднимали сильный плач. Наконец, 17 апреля некоторые жители стали выбираться в голубцы (надгробные памятники вроде часовен) на Ратнинское кладбище, оставляя свои дома на произвол судьбы. Сюда же забирали и домашних животных. Другие жители, имевшие возможность перебраться в дома своих знакомых, более безопасные от воды, тоже покинули свои дома. Третьи уехали в Аксай и Новочеркасск. Многие поместились на баржи, присланные из Ростова по распоряжению войскового начальства.
Положение большинства жителей крайне незавидное, особенно тех, которые живут поденной работой и не имеют определенных средств. Многие сделали посевы огородов на сотню и более рублей, теперь их труды и затраченные деньги пропали, потому что посевы эти затоплены. В будущем, конечно, этим людям предстоит голодовка. Жить в затопленных домах крайне неудобно, благодаря сырости и значительному холоду, особенно холодно по ночам. Жители со страхом ожидают, что прибыль воды будет продолжаться значительно долго, а это увеличит убытки и причинит еще более разорений в станице». (Донская Речь. От 21.04.1888 г.).
1893 год
«Ростов-на-Дону. Нам передают следующий оригинальный случай. Некая дама Б., проживающая в Ростове, несколько лет тому назад приобрела для себя один билет 2-го внутреннего займа. Первоначально она внимательно следила за таблицами выигрышей, но затем, очевидно, потеряла всякую надежду на какой-то бы ни было выигрыш. Между тем, подошли тяжелые обстоятельства, и Б. решилась, наконец, заложить билет одному знакомому. Последний, спустя несколько времени, вдруг предложил ей совсем продать этот билет. Б., ничего не подозревая, спросила у него, какую сумму он может дать ей. Знакомый предложил ей 230 рублей и затем, видя, что женщина колеблется, постепенно начал набавлять. Крайне удивленная этим Б., поспешила домой тщательно рассмотреть все таблицы выигрышей за последние годы. При просмотре оказалось, что на ее билет в 1888 году пал выигрыш в 75000 рублей». (Приазовский край. 100 от 21.04.1893 г.).
«Ростов-на-Дону. В воскресенье, в 4 часа дня, мещане Тимофей и Василий Поляковы, при аресте их на Таганрогском проспекте, оказали сильное сопротивление полицейской власти. Особенно пострадал Артемий Григорьев, с которого Тимофей Поляков, во время драки, сорвал погоны мундира, а Василий Поляков выхватил у Григорьева из ножен шашку и, отмахиваясь ее, выбил своему противнику зуб. Буянов, однако, удалось, в конце концов, хотя и с трудом, задержать». (Приазовский край. 100 от 21.04.1893 г).
«Ростов-на-Дону. Мы уж говорили кое-что о том непринужденном обращении, с каким встречается торговцами всякий расчетливый покупатель. Оказывается, между прочим, что торговки эти от слов не прочь перейти и к делу. Так, на днях, один из базарных надсмотрщиков, в чем-то не угодивший им, был немедленно окружен рассвирепевшими бабами и избит. Дело об этом нападении «слабого пола» вскоре будет разбираться в камере мирового судьи 1-го участка». (Приазовский край. 100 от 21.04.1893 г.).
1894 год
«Ростов-на-Дону. Экипажи с резиновыми шинами на колесах пользуются в Ростове, также как и во многих других городах, уже довольно значительным распространением. Представляя некоторое преимущество, по сравнению с обыкновенными железными шинами, резиновые шины имеют в то же время один существенный недостаток, порождающий большие неудобства для публики. Резиновые шины, благодаря своей эластичности, при движении экипажа разбрасывают уличную грязь во все стороны на далекое расстояние, обдавая брызгами, зачастую с ног до головы прохожих и проезжих на улицах, причем случатся нередко, что разбрасываемая грязь достигает стен и окон домов, долетая даже до второго этажа. При таких условиях пользование экипажами с этими «усовершенствованными» колесными шинами для езды по городу едва ли можно признать совместимыми с интересами публики, а потому и самое употребление этих шин должно бы быть допущено лишь при условии только тихой езды, шагом, в ненастную погоду, когда наши мостовые покрываются обыкновенно толстым слоем грязи. Во всяком случае вопрос этот заслуживает внимание, в виду справедливых жалоб публики на большие неудобства, причиняемые проезжающими экипажами с резиновыми шинами». (Приазовский край. 101 от 21.04.1894 г.).
1897 год
«Ростов-на-Дону. Из наблюдений и впечатлений счетчика. Несомненно, день 28-го января, помимо материала, доставленного им главной переписной комиссии, дал еще обильный материал и самим счетчикам, бродившим в тот день по деревням и весям, переходившим из дома в дом в городах, исколесившим десятки верст по проселочным дорогам в повозке и по полотну железной дороги на дрезине. Помимо карандаша и бумаги – этого главного орудия счетчика при переписи населения, ему приходилось то там, то сям напрягать еще зрения и слух, если только у него самого були достаточные желания и способность наблюдать и запечатлевать в своем уме виденное и слышанное. Безошибочно можно утверждать, что если б каждый счетчик мог от себя прибавить что-нибудь о своих похождениях и впечатлениях в день 28-го января, запас сведений о бытовой стороне жизни русского народа обогатил бы русскую литературу по этому вопросу, которая разбросана пока по отдельным сочинениям наших немногочисленных бытописателей. К сожалению, состав счетчиков был далеко не такой, и в общем их рассказы по поводу переписи населения дали читателю лишь отрывочные и скудные сведения о жизни и быте народа – сведения, во всяком случае, мало удовлетворяющие пытливого исследователя. Со своей стороны, не намереваясь дать специальный материал для исследования бытовой стороны русской народной жизни, я поделюсь с читателем лишь тем незначительным запасом наблюдений и впечатлений, которым мне удалось воспользоваться в день 28-го января.
Пунктом для моих наблюдений служила та окраина нашего города, которая известна под именем Богатого Источника. Это действительно богатый источник грязи и нищеты, разврата и пьянства, физической заразы и нравственного уродства. Историк, который в ближайшем будущем займется исследованием города Ростова по случаю столетней его годовщины, надо полагать, достаточно осветит картину возникновения, постепенного заселения и дальнейшего развития этой мирной городской окрестности и, надеюсь, прежде всего не обойдет молчанием историю развития городского благоустройства в этом Богатом Источнике, вскормившем и вспоившем в свое время самый город Ростов. Как счетчику, мне для ознакомления со своим счетным участком пришлось предварительно обойти его кругом – и тут-то меня прежде всего поразило отсутствие всякого благоустройства. По горам и долам разбросаны лачуги и конуры, то открытые и доступные, то совершенно неприступные. Подчас приходилось наталкиваться на такие места, где нельзя было и подразумевать человеческого жилья: не то курятник, не то таинственное подземелье, не то собачья конура, примыкающая к убогому жилищу. Лишь знакомство с горемычной жизнью городского пролетариата содействовало счетчику в поисках человеческого жилья, если только бессильные стоны горя и нужды сами о себе громко не взывали. Улиц здесь нет, а то, что называется улицей, является чем-то уж мизерным и, можно сказать, абстрактным. Дворов местами здесь также нет, а если где и существуют они, то представляют собой тесные и душные клетки. Здесь каждый из домохозяев ограждается от своих соседей, боясь за целостность не только своего имущества, но и собственной шкуры. Средствами ограждения не всегда служат заборы, как это бывает в благоустроенных частях города; проточные канавы, естественные овраги, курганчики и вбитые в землю колы – таковы главные примитивные средства сепарации в быту данного населения. О тротуарах здесь, конечно, не может быть и речи, раз нет упорядоченных, строго урегулированных улиц и правильно отведенных дворов. Эти тротуары заменяют собой прокладываемые от дома к дому доски, служащие единственным путем сообщения по проектированным улицам. А уж каково здесь приходится прохожему во время грязи или в темную ночь – представляю судить читателю. В отгороженных дворах также незаметно следов благоустройства: грязь и зловоние составляют неотъемлемую их принадлежность. Ретирады часто отсутствуют, а если кое-где и имеются, то не постоянные, а переносные – что называется, с кучи на кучу. Самые хаты искривлены и прозрачны, и жить в них подчас довольно опасно. Естественные просветы в крышах и углах и нависшие низкие потолки, как и выбитые окна – все это напоминает о разрушительных силах природы, вечно угрожающих самому жилью и его обитателям. Никакие уставы строительные, как и правила санитарии, и никакие меры в охране личной безопасности обывателю здесь неизвестны. Грязь, зловоние и темь непроглядная составляют единственную атмосферу, в которой обыватель получает свое физическое воспитание. Мне приходилось проникнуть в одно убогое жилище, стоящее на краю города, близ берега Дона. Неприступная позиция, занимаемая эти жильем, меня крайне смутила и навела на совсем невеселые размышления. Представьте себе улицу (конечно, существующую лишь на проекте), которая ведет вас к глубокому пятисаженному оврагу, спускающемуся вниз к реке. Вы доходите до оврага, и перед вами открывается вид городской набережной. Открывающаяся перед вами картина подсказывает, конечно, что счетный участок здесь кончается, что наблюдениям по переписи населения здесь более нет места. Но вдруг вас поражает рвущийся к вам с лаем и шумом рыжий цербер на цепи, который обращает ваше внимание на сторону, лежащую влево от оврага – там, кажись, вдоль оврага идет дорожка вниз. Вы направляетесь туда. Но дороги там нет, а лишь проложена доска. По этой доске, лежащей над самым оврагом, вам и нужно пробраться к ожидаемому жилищу. Ходить по ней опасно: с одной стороны ее тянется деревянный забор, с другой лежит пропасть, которая, вот-вот, увлечет вас в свою глубину и от которой трудно отвести глаза. На средине доски пред вами случайно предстает какой-то дюжий детина. Это – встречный прохожий. Он требует у вас свободного прохода. Вы выжидательно смотрите друг на друга; наконец, он, снисходя к вашему опасному положению над оврагом, обхватывает вас за талию, делает вместе с вами полный оборот, и вы обменялись с ним своими позициями. Мне и до сих пор страшным кажется это место, особенно когда я вспоминаю, что эта доска проложена не столько для посторонних прохожих, сколько для надобностей ближайших к ней жителей, вынужденных ходить по ней и в темное зимнее утро, отправляясь на работы, и в темные ночи, возвращаясь домой, и вынужденных таскать по ней воду и топливо, необходимые для жилья. Наверное, меня спросят: кто же обитатели этого таинственного жилища и что заставляет их жить в этом опасном для жизни и имущества месте? Но ответ на это ясен: там живут те, кому не за чем дорожить ни имуществом, ни жизнью, для кого жизнь и имущество бремя и тяготы, навязанные им по чужой вине; там живут те «лишние» люди, которые обречены на жалкое жизненное прозябание невдалеке от неги и роскоши многих счастливцев. Этим «лишним» людям я посвящу отдельный очерк в свое время, а пока заглянем в самые хаты и землянки, посещенные нами по случаю переписи населения.
Проникнуть счетчику в жилища домохозяев не всегда было так легко, как это казалось сначала. Часто собаки стаями кидались на счетчика, и он, окруженный ими, не раз был вынужден взывать о помощи. Невольно в иной раз возникал у счетчика в голове вопрос: не удобнее ли будет заняться переписью домовых и бродячих собак параллельно с переписью населения? Несомненно, что и такая перепись послужила бы нам, обывателям города Ростова, добрую службу; но, к сожалению, в данном случае такая добавочная перепись не была уместна, и нам все же пришлось мириться с таким злом, как повсеместное нападение и осада со стороны «друзей» домохозяев. Умиротворителем здесь, по большей части, являлся сам домохозяин, которого на тот день обязали сидеть дома в ожидании счетчика, и он, прогнав своих домовых «друзей», приветливо раскланиваясь, приглашал «чужого» в свою более чем скромную обитель.
- Вы по части ревизии? – спрашивает хозяин.
- Да, да, почтеннейший, я к вам по переписи. Вы, вероятно, слыхали, что требуется узнать: сколько в каждом отдельном хозяйстве людей, одинаково и взрослых, и малых, и старых, и грамотных, и безграмотных, нет ли также слепых, немых и умалишенных, где кто родился, к какому сословию принадлежит и чем занимается.
- Знаем, знаем, батюшка, пожалуйте. Как же, мы все вам расскажем. Чай, и мы были в церкви и слыхали, что начальству угодно. Ну, да только с нас ему взять будет нечего: мы сами едва перебиваемся на хлебе, да на воде. Мы, ведь, не то, что Рябушкины, да Хлебодаровы – у нас ни промыслов, ни занятиев, ни энтаких особливых профеций; тянем себе лямку с зари до зари, работишкой через день али два перебиваемся, да Господа Бога благословляем. Нас, батюшка, подтянуть нечем будет, мы вот тут перед вами все на лицо. А вот и имущество наше: сундук да кровать, да кастрюлька какая, миска, ведро, да лопата. Судите сами: нас двое, я да жена, да четверо малых – вот и семья. Пожалуй, вам, батюшка, и писать нас нечего.
- Нет, голубчик, не писать нам нельзя, только мы, ведь, не насчет ревизии. Нам бы лишь узнать, ели у вас кормилец в семье, все ли здоровые, все ли грамотные, сколько у вас малых, нуждающихся в вашем попечении, может кого из посторонних призреваете или на хлебах содержите, да и узнать, сколько у вас народа. Вы нам только скажите про это да назовите, а мы уж сами там отметим. Имущества мы не пишем, да и незачем нам знать, что у кого есть; нам бы лишь народ посчитать.
- Да ты, батюшка, - предлагает счетчику жена хозяина, - садись вот, нешто настоишься у каждого брата нашего! Вот на сундук садись да примостись. Пиши, мы скажем про все, нам таить неча: у нас все хоть и не в избытке, да в порядке, а ты, Микола, - обращаясь к мужу говорит она, - пачпорт достань-ка, они по нему и запишут.
Конечно, от рассматривания документов счетчик отказывается и этим уже, отчасти, внушает к себе известное доверие со стороны хозяев.
- Ну, ладно, - отвечает счетчик разложивши свой портфель и бумаги по сундуку, а сам присевши на корточки. – Нам, где ни писать – писать; ты мне, любезный, только растолкуй, а я все запишу.
- Да говори, Микола, - отзывается жена к мужу. – Нам неча таить. У нас, ведь, все на показе. Да еще, ишь, у него бумага с орлом, знать, нужно все это, записать, уж так приказано для всего миру русского. Зачем же оробел, Микола? Господин, - обращается она к счетчику, - пиши все, что видишь. Пиши: одна землянка, а при ней сенце, одна кровать да сундук; людей пиши: Катьку – ей вот 6 лет, Осипа – 4 годочка, Ефросинье – 3, да Авдотье, вот, на святой годок минется. Меня пиши, дуру старуху, тоже 48 лет, да супруга моего Миколая Сафронтьевича – 53 года. Занимаемся, чем Бог пошлет, когда на работишке, а когда и на безделье, да кое-как хлебушком перебиваемся.
Счетчик записывает, переспрашивает и постепенно заполняет свой лист. Робость со стороны хозяев постепенно проходит; они становятся смелее и, приняв счетчика за «важного члена», предлагают ему вопросы о том, будут ли после того какие льготы или милости, да как им быть с братом или с мачехой, с которыми у них вышел спор из-за раздела. Один спрашивает о том, как и где ему надо хлопотать о сложении поземельного сбора, другой просит проведать у больной его жены, лежащей на смертном одре, куда она спрятала свою купчую на дом, третий просит помощи и оглашения перед сильными мира о семейном несчастье и т. д. и т. д.
Однако, долго быть в этих хатах счетчику не приходится: ему жарко, ему душно в этой атмосфере. Малый размер комнаты, недостаточный приток воздуха, угар от дымящейся печки, удушливый смрад и теснота помещения, хотя занятого одним сундуком и кроватью, но зато переполненного людьми – все это гонит скорей из дома в дом. И вот, обходя ряд таких домов, счетчик выносит общее неприятное впечатление о той однообразной внутренней обстановке помещений на окраине города, которая невольно просится под перо. Убогая мебель и утварь домашняя сами уже достаточно говорят за нищету обывателя, а просьбы о помощи и поддержке, обращенные к счетчику со стороны хозяев, просьбы о том, чтобы о них и после не забывали, еще более подавляюще действуют. Заходит счетчик в хату обывателя и тотчас глаз-на-глаз встречается с непокрытой наготой и непомерной нуждой в самом необходимом. Инфекционные болезни, круглое сиротство, одинокое бесприютное старчество, голодное выжидание работы, алчное стремление к подачке – все это резким стоном стоит до сих пор в ушах счетчика.
Кое-где прямо-таки странно было и видеть: если не люди пугали своей кричащей нуждой, то клопы и миазмы не давали покоя. Лишь только, бывало, заходишь в хату, лишь только примостишься для записи показаний, как там под рукавом или под воротником уже точит зверек, этот коренной обитатель Богатого источника. Наиболее чистым местом в хате является место под образами, и туда обыкновенно сажал нас обыватель для более удобного записывания. Но и тут приходится считаться с окружающими вас взрослыми и малыми людьми, с трущимися вокруг нас детишками, не знающими приличных дистанций и тянущимися за чернильницей счетчика или за его бумагой.
- Мама, дай папки! – плача, надрывает себе горло двухлетний малыш.
- Мама, ка…! – вторит другой.
А мама, как испуганная ворона, топчется на одном месте, не удовлетворяя ни ребенка, ни счетчика, и встревожено чередует свои ответы счетчику с ругательством по адресу детей.
Обратимся, однако, к внутренней стороне жизни обывателя Богатого Источника, поскольку таковая могла поддаваться наблюдению счетчика. Скажем несколько слов о занятиях обывателя, преимущественно характеризующих собой внутренний уклад его жизни. Преобладающий элемент населения составляют те поденные рабочие, которые изо дня в день истощают свои силы и здоровье на берегу Дона, получая за то в обмен жалкие гроши на пропитание. Выгрузка и нагрузка товаров, производимая мужчинами, и шитье мешков женщинами – таковы главные занятия «богатянского» обывателя. К сожалению, перепись захватила этот люд в тихое зимнее время, когда на названный труд не было решительно никакого спроса, и отсюда возникла та путаница в наименовании главных занятий, которая резко бросается в глаза при рассматривании переписных листов. Поденный рабочий, рабочий по выгрузке и нагрузке товаров, так же как работница на шерстяной мойке и хлебная швачка – все это чередуется с такими занятиями, как собирание тряпья, землекоп, ледокол, резка свиней и т. п. Само собою разумеется, что показания населения об этих занятиях будут верны лишь относительно, особенно если принять во внимание время безработицы, в которое проводилась перепись. Но вслед за поденными рабочими в классификации здешнего обывателя идут подмастерья и подручные, плотники-рабочие, сапожники-одиночки, ночные сторожа, работницы на табачных фабриках и швеи-одиночки, разносная продажа подсолнухов или жареных пирожков для рабочих, содержание тайных ночлегов, сожительство и сбор подаяния. Эти занятия еще более заслуживают внимания наблюдателя, если вглядеться в тяжелые условия, которыми они обставлены в действительности. Заходите вы, положим, в дом и спрашиваете сапожника-одиночку: «Чем занимаетесь и какое ваше главное занятие?», а он вам в ответ: «Занимаемся чем Бог пошлет – мы больше по починке башмаков, а когда и по производству котов: где латочки, где подметки и каблуки, а когда и с себе снимаем сапоги, да и отдашь их лавочнику в уплату за долги. Живем так себе – перебиваемся. С утра до ночи хлопочешь, мотаешься, работаешь, а толку мало. Говорят, на Дону заработки хорошие – да, должно, не нам их ожидать, а панам. Сидишь целый день в этой, вот, колодке, да гнешь сою спину, а болесть – в трактир забежишь, да и залечиваешься, и потому невольно, когда в тебе тем временем все сосет».
Идете вы далее, и в доме живут четыре сестры, друг друга годом моложе, от 20 до 16 лет.
- Чем занимаетесь?
- Работаем на табачной.
- Что же вы сегодня дома сидите?
- Да после веселья, знаете. Вчера у нас гости были, только вот сейчас ушли – вот мы и запустили свой рабочий денек.
- Значит, и заработок ваш сегодня пропал?
- Нет, зачем? Мы с гостей свой заработок с избытком вернули, а завтра опять на работу. Мы когда и денек поработаем, а когда и ноченьку – што бывает со всеми в горе и нужде.
- Эх, барышни, барышни! – замечает счетчик. – Уж больно весело вы живете; какие тут у вас горе и нужда?
- Да, как же не горе, не нужда, когда чего нужно – того, смотришь нетути. Вон Танька Подрясная – та может купить себе и тухли с бантиками, да носить шерстяное платье голубое, да и платок шелковый, а мы что, нешто не вправе? У той и брат есть, и отец – те зарабатывают и ей помогают, да дарят, а нам, сиротам, помочи ждать не от кого. Мы сами себе властны – вот и достаем, как можем. Нешто мы не пригожи собой? Мы лучше ее. Она что? Паскуда рябая, да и только. А мы все же из дворянского роду – наш отец в губернии секретарем был. Мы, ведь, не то, из какого низкого сословия: мы кажному угодить можем – и добрым словом, и лаской, и всякого рода почтением. Вы, сударь, пишите только на табачной, а уж прочего там не малюйте, за то угождение вам сделать мы всегда можем…
Идем далее и наталкиваемся на такие занятия, как продажа подсолнухов, жареных пирожков для рабочих и, наконец, на «сожительство». Часто приходилось нам в ответе на вопрос о главном занятии слышать: «при сожителе, при сожительнице или при хозяине сожителе» (в последнем случае речь шла о детях одной из сожительствующих сторон). Что же это за занятие такое, да еще и главное занятие? Где те факторы в жизненной обстановке людей, которые порождают такое главное и, вместе с тем, позорное занятие? Конечно, одиночество, неудачи и личное бессилие в борьбе за существование толкают слабого волей человека на этот путь, причем посредствующую роль в этом падении выпадает, несомненно, также на известную степень нравственной испорченности самого субъекта. Сегодня, например, Матрена Мирошниченкова, уволившись от хозяев, где она два месяца под ряд служила горничной, нуждается в насущном хлебе, и она отправляется к своей куме-прачке, где и находит себе временный приют. Там теснота и смрад совместно с низменными удовольствиями, там новые знакомства с людьми сродняют ее с атмосферой, соответствующей ее личным наклонностям. А завтра Маничка Политурова – бывшая работница табачной фабрики, из мести обесчестившему ее жениху, служащему приказчиком в кондитерской, передается в руки товарищу его по службе и сожительствует с ним в отдельной квартирке-коморке. Идете вы далее и наталкиваетесь на 57-летнюю деву, сожительствующую с 64-летним стариком; она летом работает швачкой при хлебной ссыпке, а теперь, зимой, нашла себе приют у этого старца. В такой приблизительно обстановке часто и создается общая форма внебрачного сожительства, встречаемого нами среди городского пролетариата.
Перейдем к другому роду занятий, пользующемуся также немалым распространением среди богатянских обывателей – именно, сбором подаяния. Сбором подаяния здесь часто занимаются малолетние дети, взрослые женщины и старики. Их можно встретить и на церковной паперти, и на городском кладбище, и у городских рынков, и на городской набережной. Живут они часто в собственных домиках, и живут там хотя и бедно, но в общем сыто. В дневное время каждый из этих нищих оставляет дом и уходит на промысел, а потом возвращается с добычей в руках: кто приносит хлеб, кто деньжонок, кто припасен съестным, а кто уголька и щепок. Многие из них уклоняются назвать свое занятие настоящим его именем и при опросе давали лаконические ответы на вопрос о том, чем они занимаются: «на берегу, в городе, по людям». Это обозначало собирание угля и щепок, выпрашивание милостыни на улице у прохожих и выманивание подачек на домах. И эти уклончивые ответы можно объяснить лишь тем, что нищий на улице и тот же нищий у себя дома – разные два человека. Там он много может кланяться и нагибаться в три погибели перед теми, кто щедр на подачки, а дома он сам господин и властолюбив. Мне, как счетчику, пришлось встречаться с одним нищим-стариком, представляющий собой достойный наблюдения тип городского нищего. Среди ряда хат и землянок, обойденных мною 28-го января, фигурирует дом и этого нищего-старика. Легкий дощатый забор снаружи отделяет его камышовую хату от улицы. По двору блуждает огромная собака, которая, завидев приближение «чужого», бросается стремглав к забору. Лай собаки вызывает хозяина дома, и предо мною предстал огромного роста человек с седой бородой, несколько согбенный.
- Чего вам надо? Чего вы тут шляетесь? Черти вас носят сюда, проклятые! – ругался старик.
Я объяснил, что вот де нужно переписать всех живущих в этом доме.
- В думу, ступайте, проклятые! Надоели вы тут, черти окаянные! В думу иди – там все скажут; там эти члены тебе все расскажут; они же и выдумывают, они же и вас тут путают.
- Да, дяденька, ты не сердись, - возражал я. – Ведь, знаешь, что ныне перепись населения идет; вот всех соседей твоих я переписал, дай же и тебя запишу.
- В думу ступай. Я ничего не знаю – там все знают. Ступай, говорю, а то вот сейчас всех собак на тебя натравлю. Шляетесь вы тут, да только высматриваете. Вон, окаянные!
Убедившись из этого разговора, что со взбалмошным стариком мне не спеться, я ретировался и на всякий случай сделал опрос об этом доме и числе живущих в нем людей у соседей. По показанию соседей, здесь живет некий Петр Тягло с пятью душами семейства, и все они занимаются нищенством. Такая семья меня заинтересовала, и когда я ночью при обходе ночлежного дома доложил об этом Петре заведующему переписным участком, последний предложил мне вернуться в дом нищего и переписать живущих у него людей с помощью любезно предоставленной полиции в числе 4-х человек. Долго мы шли к месту назначения и, наконец, дошли до самой окраины. «Вот тут, - указал я, - живет Петр Тягло». Полиция, проникнув во двор, начала стучаться и стучалась довольно долго, но ответа не последовало никакого.
- Петро, отзовись! – крикнул околоточный надзиратель. – Слышишь, Петро, отзовись лучше!
- Проклятие! – отзывается Петро, ставший в хате перед окном. – Чего вам надо? Отворить хотите? Ну-ка, попробуйте, я вас всех тогда порешу. По ночам ходите? Знаем мы вашего брата! Черти вы окаянные!
- Петро, - обращается к нему помощник пристава, - слышь, Потокин (такова была его настоящая фамилия, а Тягло, как я потом уже узнал, была лишь кличка, которой на «Богатом» наделены все, кто зарекомендовал себя своим умением «тягать», т. е. воровать), отвори, я помощник пристава, надо переписать вот людей, впусти.
- А, впусти? Не впущу, хоть сам черт приди. Знаем мы вас, проклятых. Я вас из ружья подстрелю вот – тогда и переписывай. Вон, окаянные! По ночам ходите! Вон, окаянные!
Мы созвали соседей, но и их упрашивание не помогло; между тем, старик все стоял перед окном и все ругался. Такого рода упрашивание, с одной стороны, и перебранка – с другой стороны, длились добрые полтора часа, и старик все же нас не впустил. Сведения о составе и характере его семьи мне уже были доставлены полицией на следующий день, т. е. 29-го января, причем полицейские данные наполовину не сходились с показаниями соседей, так как вместо 6 человек там оказалось лишь трое – в числе их, между прочим, 13-летний мальчик, немой и слабоумный.
Таким образом мы видим, что нищий-побирушка, отвешивающий в течение дня каждому прохожему по несколько поклонов, изгибающийся на церковной паперти перед каждым имущим, в надежде вызвать к себе сожаление, и вымаливающий подачки своим заискивающим взглядом, голосом и общим видом жалкого отброса общества – этот самый нищий дома у себя разыгрывает роль самостоятельного и строгого хозяина-патриарха, который не допускает и мысли о возможности вторжения в его семью со стороны лиц, преследующих общественную пользу. Затем, несмотря на то что в доме его живут 6 душ родни, ни один из них не осмелился во время нашего ночного обхода откликнуться и этим выдать свое присутствие в доме пред лицом власти; видимо, хозяин-патриарх держит в беспрекословном повиновении всех членов своей семьи.
Кроме перечисленных занятий, нам приходилось слышать на Богатом Источнике еще и о других, не мене сомнительных. Таковы: странствующий с цирком акробат ( в данное время без цирка), продавец «биксы» на ярмарке («бикса» - это игра в роде «тира»), живущий в данное время не на ярмарке, а на Богатом Источнике; актер, занимающийся заполнением переписных листков по трактирам и низкопробным заведениям (это – тоже занятие); дети, пропадающие с утра до вечера на набережной, где и высматривают себе кое-что для «стибривания» и т. п. Сюда же, к этим сомнительным занятиям, мы отнесем и занятия тех «лишних» людей, которые в числе 17 человек заявились к нам на следующий после 28-го января день с просьбой о включении их в перепись населения; это были 12 взрослых босяков, отъявленных головорезов-оборванцев, и 5 малых «сих», в возрасте от 12 до 17 лет, занимающихся на берегу воровством, но просивших нас записать их как чернорабочих и чистильщиков котлов на баржах. Как бездомные и скрывающиеся от переписи в ночлежных домах, они не были записаны в ночь 28-го января и провели эту ночь кто «под мостом», кто в угольных бунтах, а кто и «в ямке» на Темернике. И вот мысль о том, что раз всех записывают, то, может быть, и они на что-нибудь пригодятся, заставила их явиться к счетчику и просить его о включении и их в перепись». (Приазовский край. 103 от 21.04.1897 г.).