Холи шит! Кевларовые ремни оперативного кресла для фиксации во время сеансов спецсвязи (хе-хе, сложно представить, насколько она «спец») — это третий по важности расходник после реактивов для анабиозной камеры и сахара с дрожжами. Угу, хочешь сделать хорошо и достаточно — делай сам. Эта такелажная конструкция, способная удержать впавшего в рампейдж-буйство волка-оборотня месяц-другой, в эксплуатации по назначению превращается в растянутые лохмотья... всего за считанные десятки минут.
А кто-то действительно думал, что настоящие Атланты похожи на статую перед Рокфеллер-центром? Нет, не очень похожи, но детали раскрывать не стоит. Не из-за секретности и не потому, что воображаемая аудитория рискует начать блевать дальше, чем видит, какой бы дальнозоркой она ни была. Это было бы забавно, но почти гарантирует, что, повествуя о столь ужасающе-отвратном предмете, и сам Джон (да, САМ Джон!) рискует присоединиться к чемпионату по метанию харчей на длинные дистанции.
Когда он свежими ремнями и рамой из титановых труб наглухо зафиксирован в кресле перед сателлитным терминалом — это очень нежелательно. Ибо если так случится, потом предстоит долгая мучительная уборка. У нищих и обитателей аномальных «Объектов» слуг нет. Так что не стоит углубляться в это «развлечение», которое может превратить консоль связи в подобие обрыганного толчка ночного клуба, торгующего палёным алкоголем. В ворота, из которых вылез весь народ, такое веселье. Хорошо было бы быть вампиром и не отражаться в зеркалах.
А то к некоторому буллшиту, точнее — к колебаниям уровня коричневого прилива — невозможно просто привыкнуть. Приходится сбрасывать токсичные отходы: иногда кровопускание, иногда блевотину. Лучше бы первое, но выбирать никто не предлагает. Кстати, вот откуда ассоциация с нехорошими вампирами. И никому не показалось, что тема блевотины как-то не дораскрыта? Вот такая вот романтика с бантиком на первичном мужском признаке.
Черезчеловечность, загадочные пустоши, анабиоз и мачете «Тайга». По сути, это очень похоже на употребление Аль-Гуля на провинциальном корпоративе: веселье, ужасающий перебор и горькое утреннее раскаяние в объятиях не избалованного чистками фаянсового трона. Который «белым другом» назвать — ложь уровня «смертный грех». Ну, знающие чёртову «меру» и способные по достижении остановиться не попадают в контингент «Объектов» типа Таймыра-700.
И вообще — тормоза, ограничители и предохранители придумали трусы. Редиски, сутулые собаки и гомогеи. Пардон за мой французский, недостаточно грязный французский — не хватает живой практики, и деградация нейронов накапливается. Ну, первичный признак с ним. Есть подозрение, что в одном из прошлых рождений случилось быть индусом — они там также неиллюзорно обожают торчащие символы плодородия.
Так что, если бы довелось стать пиратом, на знамени «веселого Роджера» заменяли бы перекрещённые болты. Болты М200.
На этом произвольную программу-прелюдию можно считать отработанной. Пора выдвигать тяжёлый резерв главнокомандования, хедлайнера, обязанный продолжаться любой ценой психотропного шоу, категорически императивное повеление сделать (вырезано цензурой), ментальный эндопротез, симулятор коллапса и агонии — Радио Ледяных Пустошей.
И от его лица воображаемую аудиторию приветствует казначей костей, сторонник релятивистской морали, очешуеть какой айс-айс-бэби, обладатель столбнячной улыбки, самодвижущийся ископаемый артефакт, любитель передёргивания (и того, о чём вы подумали, тоже) и подтасовок, персонаж классического нуара, сбежавший с экрана на премьерном показе — Джон-Ледяные-Яйца. По-настоящему ледяные.
И поговорить этой тошнотворной полночью (сорян, это последний раз, но это не точно) — лан, не тошнотворнее среднего по больнице, он настроен поскулить-поныть про свои психотравмы и боязнь одиночества. Вот тут вас точно стошнит. Фоер!
Зачем же вспоминать разную болезненную шляпу? Ну, тут мотивация двоякая, не, скорее, троякая. Раз — моральный эксгибиционизм — весьма доставляюще: что-то достать и показать. Два — когда рассказываешь, объясняешь, сам начинаешь понимать, а когда всё поймёшь на эту тему, можно круто понизить уровень своего страдания. Ну и три — чувства тупятся, как ножи из паршивой стали. А сенсорный голод — штука невообразимо паршивая.
Ощущать любой булшит лучше, чем ничего не ощущать. Не происходит привыкания только к боли — и то не касается боли материи. Полное гон и фуфло обещание, что адские муки в кипящем котле ли, в пылающем смоляном озере или ещё где будут вечными. Сотня-другая лет, и немудрёные потуги инфернального обслуживающего персонала станут глубоко по барабану. А вот раны-пробоины в пси-пневме всегда как новые, к твоим услугам.
В частности, стыд действительно не дым, скорее нечто вроде лакриматора для разгона демонстраций, вроде «черемухи». Да ещё и отменно консервирует воспоминания: хорошее рассыпается, как стачиваемые эрозией геологические эпохи горы. И маленькие, и большие победы, выцветшие фото, повреждённое до неразборчивости шумом видео. А разная дрянь, случившаяся в средней школе, заботливо отремастеривается, перегоняется под современные форматы.
И пытается автозапуститься при каждом удобном и не очень случае. Раньше было лучше, детство золотое, юность розовая... Надо ж такое придумать. Так, нехорошего понемножку, спутник уволакивается из захвата: примеры про одиночество, скажем, и то, что пары-тройки и прочие шведские союзы должныствующие обеспечить смену памперсов и прокатки в инвалидном кресле — если вдруг кое-что у нас кое-где — имеют один недостаток, перечеркивающий это.
Ну и, допустим, допустим, партнёры-партнёрши-сокоечники окажутся верными, как четыре мушкетёра Дюма друг другу. Что, мягко скажем, не гарантированно. Есть и ещё кое-что, превращающее этот план «надёжный, как швейцарские часы» в полное УГ. Для тех, кто ещё не догадался — продолжение следует. Roger that.