— А что я надену в это кафе?
— Неважно, — сказал Антон, и лишь несколько минут спустя до него дошло, что ей-то это может быть и важно, и что надеть ей, скорее всего, совершенно нечего. Что есть – то на ней.
— Я заеду и что-нибудь тебе завезу. Поставь-ка ногу мне на ладонь.
— Зачем?
— Может быть, ты знаешь свой размер? Когда тебе в последний раз покупали туфли?
Она молча опустила на его ладонь пыльную маленькую ступню.
Он заехал за ней, когда солнце уже садилось, когда её дневные дела должны были быть кончены – впрочем, какие дела? Сима была у себя. Он постучал в дверь, молча протянул ей два пакета и остался снаружи.
— Одевайся, я жду в машине.
Через пятнадцать минут она вышла, прищуриваясь на уходящее за горизонт солнце, одергивая рукава. Платье было длинное, светлое, свободное – Антон не то чтобы боялся не угадать с размером, когда его покупал – он понимал, что Симе надо скрыть её худобу. Ножек в маленьких туфельках не было видно из-под кружевной оборки. Волосы Сима убрала в простой хвост. Она и была-то юной, а теперь казалась совсем ребёнком.
— Паспорт возьми, — сказал Антон, — Ещё скажут, что я спаиваю малолетку.
Сима сидела на заднем сиденье его машины, когда они ехали по городу, горящему огнями. И было в её глазах восторженное изумление, точно она была в театре. Девушка не видела этого прежде – этих сияющих витрин, резных фонарей, подсвеченных фонтанов. Антон заметил это, и машина ехала теперь совсем медленно. А со всех сторон – справа и слева – открывались Симе новые чудеса. Памятник в сквере, набережная с киосками и музыкой. Сима не выдержала:
— Ну, куда же ещё ехать? Останови здесь…
Антон с трудом нашёл место, где припарковать машину. Помог Симе открыть дверцу, а когда они вышли – крепко взял её за руку, чтобы она не потерялась. Но Сима шла так медленно, и смотрела, смотрела… Над набережной была натянута сетка, мерцающая голубыми огоньками. Получался такой звёздный коридор. Людей было много.
Сима подошла к бетонному парапету. Ещё пара шагов и начиналась лесенка, вход на пляж – тёмный и безлюдный.
— А туда можно спуститься? – спросила Сима.
— К воде? Сейчас?
Она кивнула.
— Подожди минутку, — попросил он, — Только не уходи никуда, иначе я тебя не найду.
Она снова кивнула, и всё-таки её руку он выпустил со страхом, поспешив прямо бегом. В одном из маленьких магазинчиков он купил бутылку шампанского и пластиковые стаканчики.
Они спустились на пляж и пошли к Волге. Ноги тонули в холодном песке. Сима хотела сесть на песок, но Антон сбросил пиджак и подстелил. Ветер тянул от реки, но пока он был тёплым. Свежеть начнёт только за полночь, ближе к рассвету.
— Подержи, — Антон передал Симе стаканчики и начал открывать шампанское.
Он всегда думал, что тот, кто остаётся, счастливее уходящего. Он думал так о тех, кто уезжал – в неведомое. Остаёшься всё-таки в родных стенах, в своём доме. А там – Бог знает, что будет. Он думал так и о тех, один из которых уходил навсегда. Друзья прощались с ним так, словно им предстояло жить вечно. Они обещали помнить, надеялись, что там ушедшему будет хорошо, но в глубине души особенно остро осознавали, что они-то живы.
А теперь Антон чуть ли не завидовал Симе, и то, что она уйдёт, а он останется здесь – надолго, может быть ещё на полвека. Это делало его таким несчастным, что он стискивал зубы.
Он не знал, какой в действительности шанс был у Симы, и был ли он вообще. Когда у его друга от той же самой болезни умерла жена, профессор, который ею занимался, на похоронах сказала:
— По большому счёту это не лечится. Если спасли – значит, диагноз был другим.
С другой стороны, детей спасали: и немало. А Сима была ещё почти ребёнком. Но она отказывалась сама – от всякой помощи. От спасенья.
Антон протянул ей стаканчик с шампанским.
— Жаль, что такими не выйдет чокнуться. Разве что сказать «дзинь», — усмешка у него была кривой.
— Как я рада, что это всё увидела, — тихо сказала Сима, — Смотри, как на большой реке переливаются огни. Как нитки бус… А как пахнет вода!
Антон сам не так много видел в жизни. Его не сравнить было с золотой молодёжью, которая к его годам уже объездила большую часть мира и могла пресыщено сравнивать – где лучше?
Ему хотелось взять Симу за руку, как он только что делал, и повести её, показывать ей всё, что видел он, и открывать вместе с ней то, чего не видели они оба.
Сима тихо вскрикнула. Неподалёку, на набережной, в кафе, отмечали, видимо, свадьбу, и в небо взлетали фейерверки. Ночное небо расцветало – казалось, астрами – синими, золотыми, малиновыми…
Антон разлил остатки шампанского по бокалам.
— Как плывёт у меня голова, — Сима провела ладонью по лбу.
— Тебе не плохо? Не холодно? Ты не устала?
Она покачала головой.
— Пойдём всё же отсюда, скоро от реки потянет холодом. Я покажу тебе фонтаны.
Он поднялся первым, и сильным движением за руку поднял её. Отряхнул свой пиджак и набросил ей на плечи.
Они поднялись на набережную и пошли к площадке, где были три небольших фонтана. Прожекторы освещали их в разные цвета. Играла музыка. Фонтаны меняли форму: то стихали, то снова взлетали их струи. Чем они казались Симе? Сказочными дворцами из хрусталя?
Как раз здесь было то кафе, где играли свадьбу. И гости не поместились все даже на открытой террасе, и танцевали на брусчатке площади.
… И Антон обнял Симу за талию, шепнул ей:
— Потанцуй со мной…
— Но я никогда…
— Просто доверься мне.
Он умел танцевать – он научился этому когда-то в школе: у них был кружок, так что Антон умел танцевать и вальс, и танго. Но сейчас он просто обнял Симу, как мог, всем – руками, кончиками пальцев, плечами – заслонил её от толпы, и просто покачивал. Как на волнах, как в колыбельной…
Пальцы Симы заскользили вверх по его обнажённым рукам. Заскользили неожиданно медленно, чувственно, точно она вбирала лёгкими ладонями тепло его кожи, ощущала каждую клеточку, каждый мускул. И вот уже её маленькие ладони лежали на его плечах. Лицо Симы было обращено вверх, она смотрела на него, и что отражалось в её серых глазах? Он сам? Звёзды фейерверка, взлетающие над их головой? Он ощущал её дыхание, смотрел на её губы. Вдруг она, точно устав, положила голову на его грудь.
Он касался губами – медленно целовал её волосы, пахнущие травой. Он нежил её на своей груди, и всё покачивал, точно мечтал ей – о глубоком счастливом сне.
…Когда он повёз её домой, она сидела рядом с ним, закрыв глаза, и уже не смотрела на дорогу – только прижалась к его плечу. Город кончился, дорога была темна, её освещал только свет фар.
— Я прошу тебя… Где мне найти слова?
— Не надо… Ты обещал.
— Но неужели жизнь не стоит того, чтобы за неё побороться?
— А может уходить надо, когда «остановись мгновение, ты прекрасно?» Я уже не помню – так ли… Мы когда-то учили.
— Так. Но, Сима, Сима – подумай ещё! Передумай до утра! Утром я приеду.
Он остановил машину неподалёку от каморки Симы, но всё-таки не рядом. Может быть, она не захочет, чтобы кто-то видел, что он привёз её.
И услышали ведь! Он медлил трогаться – хотел посмотреть, что Сима дошла до своей двери. И тут главная, хозяйская дверь открылась, и на крыльцо боязливо выглянула Маша – совсем ночная, с волосами, заплетёнными в косу. На плечи был накинут пуховый платок.
— Кто тут?
Антон вышел из машины. Он понял, что Маша не увидела Симу.
— Это я. Просто проезжал мимо, хотел узнать – спокойно у вас?
— Куда там! — Маша махнула рукой, — Тогда только и затишье, когда все лекарства даём чохом, и она спит. Мне уж кажется, тут воздух вокруг стал отравленный – дышать аж трудно.
…Сима открыла дверь и замерла на пороге. На её постели небрежно, закинув ногу на ногу, сидел Казимирыч. Ожидая её, он курил – и она почему-то стала смотреть не на него, а на деревянную резную трубку, которую он держал в руке. На кольца дыма, поднимавшиеся к потолку.
Снова было так – в комнате темно, но она отчетливо видит отблеск лилового шёлка его камзола, кудри парика, встопорщенные усы.
— Ну что, пойдём?
«Он похож на крысу, — подумала Сима, — А крыса – это зло, зло. Ну вот и кончилось всё».
— Мне можно оставить записку?
— «Ухожу в нарисованную дверь»? — Казимирыч снова пошевелил усами, — Ну-ну. В лучшем случае, твои знакомые после этого решат, что ты сошла с ума, и будут искать, что ты блукаешь где-нибудь в лесу, в горячке.
— Что-нибудь взять с собой?
— Что, по-твоему, туда можно взять с собой? Да погоди, кажется, моя правнучка трусит? — и Казимирыч поднялся с таким видом, точно теперь испытывает к ней лишь презрение, и собирается уйти без неё.
— Я иду, — сказала Сима.
Она не стала запирать свою каморку. Она растворилась в ночи – след за Казимирычем.
Он подошёл к стене, требовалось приглядеться, что он подошёл к той самой двери, нарисованной на ней, и положил на неё руку. Дверь медленно открылась.
Теперь предстояло решиться – и шагнуть в облака.
***
— Как, вы не знаете, где она?! — Антону хотелось встряхнуть Машу так сильно, чтобы та ударилась о стену дома: может, тогда она что-нибудь скажет. Но он только с размаху ударил о ту же стену кулаком и не заметил боли, — Её нет, она не ночевала дома, и никто её не искал. Никому даже не пришло в голову, что могло что-то случиться.
Маша растерянно пожала плечами. Сима всегда была такой незаметной, что о ней вспоминали – есть она, или нет – только если предстояло мыть окна или натирать полы. Маша с утра сама забегалась – дел было множество. Хорошо, что для Ани выписали сиделку, но Маша подозревала, что через несколько дней она может не выдержать и уехать. И что тогда? Маша уже задумывалась над тем, чтобы тогда бросить работу здесь и самой, хотя она понимала, что больше таких денег ей в деревне не заработать.
Когда Антон пришёл и обнаружил, что Симы нет, а в её каморке всё осталось таким же, как и было накануне – он запомнил даже платок, брошенный на постель: тот так и лежал. Сердце у него упало. То, что он знал о Симе – никто не знал здесь. Елене Львовне и вовсе не было до нее дела, для неё сейчас всё заслоняло состояние Анечки, ужас её положения. Антон же мог предполагать всё, что угодно. Даже то, что Сима, отказавшись лечиться, пожелала кончить всё побыстрее. Повесилась? Утопилась? Что?! Её не было ни в склепе, где он всё-таки в глубине души надеялся найти её, ни в окрестностях усадьбы. Где ещё её можно искать? Кого спрашивать о ней? Знать бы, что было у неё в голове… Антона охватило отчаянье.
Поверх машиной головы, он увидел в окне бледное лицо Ани. Неожиданно Аня поманила его, сделала знак рукой, чтобы он подошёл. Не смотря на всё, что могло произойти вслед за этим, Антон несколькими широкими шагами пересёк лужайку, взялся руками за решётку, которой было забрано Анино окно:
— Что, Анечка?
Сквозь стекло голос девушки звучал глухо, но Антон услышал:
— Она ушла туда.
— Кто? Анечка, кто? Сима? Вы видели – куда она ушла?!
Аня показала рукой, Антон оглянулся рывком и не понял – она указывала на стену дома.
— Куда? — не понял он.
— В ту дверь, — Аня указывала на нарисованную дверь-обманку, — Она вернётся, и тогда для меня должно кончиться всё это.
Не могло быть того, что говорила она. И Антон, который торопился обойти утренние вызовы, положил себе, что будет спрашивать всех подряд – может быть, кто-то видел Симу? А закончив с больными, если он ничего не узнает, он снова вернётся в усадьбу…
Антон спешил по узкой тропинке, ведущее от усадьбы в село, почти бежал. День был такой тёплый, безмятежный, так ласково грело солнце. У Антона же руки были холодными, и на душе – отчаяние.
***
Антон забегал в усадьбу каждый день, но чаще – несколько раз на дню. Главным для него было узнать: не появилось ли каких-нибудь новостей о Симе. В отношении Ани – он мог только ездить в аптеку, в город, когда у нее заканчивались лекарства, да давать советы но уходу. Хотя у Ани была теперь опытная сиделка, которой мало что нужно было объяснять и подсказывать.
Нина Ивановна приехала из города, соблазнившись зарплатой, раз в пять превышающей её заработок сиделки. Деньги ей были нужны: она оплачивала внуку учёбу в политехническом институте. Порадовали ее сначала и условия – жизнь за городом, в большом красивом доме, полный пансион.
Прежде чем пускать ее к Ане, Антон, по просьбе Елены Львовны, поговорил с ней с глазу на глаз. Поверить в сказанное было невозможно, пока не проверишь лично. В чём Нине Ивановне предстояло убедиться в тот же день.
Она долго устраивалась в своей комнате, разбирала вещи, Маша принесла ей чай.
— Что тут мне глупости говорят, — сказала ей Нина Ивановна, — Я так поняла, что у девушки, за которой я буду ухаживать – психическое заболевание. А значит, мне нужно смотреть, в первую очередь, чтобы она ничего не сделала с собой, а во вторую – чтобы у неё не было припадков буйства. У нее в комнате не должно быть острых или тяжёлых предметов, которые она может схватить, ударить ими… Двери чтобы были заперты.
Нина Ивановна была профессиональной медсестрой.
— Вы только старайтесь поменьше к ней прикасаться, — сказала Маша, и голос её был бесконечно уставшим, — А дальше сами увидите.
— А, так вы тоже…
Нина Ивановна разве что не договорила: «В этом доме, значит, все сумасшедшие»
К Ане она отправилась с чувством, что ей потребуется все исправлять – конечно, такие перепуганные неадекватные люди не сумели устроить быт больной. Стоя на пороге, она сказала громко и отчётливо, с преувеличенной бодростью:
— Здравствуйте!
Аня как всегда сидела у себя на постели. Она могла сидеть так часами, сцепив руки на коленях, глядя перед собой в одну точку. Она повернула одутловатое лицо в сторону сиделки – ничего не сказала, но стала следить за ней глазами.
— А что это у вас окно закрыто? — тем же бодрым голосом продолжала Нина Ивановна, — Лето на дворе, когда и дышать свежим воздухом, как не сейчас. Если целый день сидеть в запертой душной комнате, тут и у здорового человека депрессия начнётся. Воздух-то у вас какой по сравнению с городом – его пить можно, как парное молоко!
Нина Ивановна проследовала через комнату, встав на цыпочки, распахнула форточку. Главная задача, которая дана ей была Еленой Львовной – любыми хитростями заставить Аню хоть немного есть и проследить, чтобы она вовремя принимала лекарства.
— И каша вон у вас в тарелке даже нетронутая – это совсем не годится. Я сейчас принесу чай и гренки, и мы примем лекарства, — Нина Ивановна потянулась, чтобы взять тарелку, и рука её при этом коснулась колена Ани.
Выпрямилась Нина Ивановна, сцепив зубы, с бешено колотящимся сердцем. Несколько минут она стояла молча, с закрытыми глазами. Впоследствии она этим и спасалась – постоять, переждать взрыв сердечной боли, тоски и отчаянья. А потом продолжать делать ту работу, что сейчас нужна, стараясь не приближаться к больной.
Но в тот раз Аня еще сказала ей с неприятной усмешкой:
— Твой красивый внук скоро окажется в тюрьме, а потом в колонии.
— За что? — ахнула Нина Ивановна.
Но смотреть на Аню, слышать её слова и не верить – было невозможно. Как сказала Маша, она «будто читает по книге судьбы» – просто, убедительно и непреложно.
— Ты знаешь, чем он занимается в своём институте? Он сбывает студентам наркотики.
— Но это не может быть!
— А уж к кому, к кому, а к наркосбытчикам закон подходит без пощады. Твоя дочь кинется к своим знакомым, она работает редактором газеты, у неё есть связи. Да только на этот раз ей никто помочь не сможет. Кирилла вашего посадят. Пусть пока посидит на диете, а то сейчас его толстая пятая точка выглядит для уголовников еще тем подарком.
Нина Ивановна не могла поверить своим ушам. Во-первых, она еще никому, даже хозяйке дома не говорила о своей семье. Мельком упомянула, что внук учится в институте – и только. Ни о дочери-редакторе, ни, тем более, о том, кто из её домочадцев как выглядит – никому, ни полслова… Во-вторых, у Кирилла действительно было очень красивое холёное лицо, он был высок, крепок в кости… Но вот ниже пояса – природа подвела. Ягодицы у него были по-женски крупные, пухлые. Младший внук в детстве говорил непосредственно: «Ну, Кирюх, у тебя и попа!»
— Мне с Кириллом поговорить? Предупредить?
— Воспитать его хочешь? — недобро фыркнула Аня, — А не поздно? Как рос он без вас – без тебя, без матери – вы ж всё деньги зарабатывали, так и вырос. И ты для него теперь никто, просто бабка – прислуга чужих людей. И на лёгкие деньги, которые ему сейчас легко даются, он тебя не променяет.
Аня отвернулась и стала смотреть в окно, давая понять, что больше говорить не хочет. Аудиенция окончена. Напрасно Нина Ивановна, охваченная страхом, вилась вокруг неё, и всё спрашивала – что можно сделать, как спасти Кирюшу?
Назад она вернулась сама не своя, и Маша спросила её понимающе:
— Свела знакомство?
Конечно, Нина Ивановна позвонила домой, и, захлёбываясь от волнения, выложила дочери новость. Но её дочь – властная, уверенная, что в её семье ничего подобного быть не может – посоветовала ей не сходить с ума и не верить сплетням. А через три дня Кирилла задержали с наркотиками.
Теперь Нине Ивановне ещё пуще нужно было держаться за это место – деньги в такой ситуации, ой, как нужны! Одному адвокату платить сколько… Самоуверенная дочь плакала, закрывшись на работе в своём помпезном редакторском кабинете.
К Ане Нина Ивановна теперь входила не иначе, как с суеверным ужасом. Она просила её сделать то-то и то-то, стоя на расстоянии в несколько шагов от неё:
— Пересядьте, пожалуйста, в кресло, я поменяю вам постельное бельё.
Или:
— Я кладу вот сюда лекарства, выпейте таблетки, пожалуйста, при мне.
Никто не мог сказать, оказывают ли эти таблетки хоть какое-то действие. Оставалось только надеяться, что именно благодаря им Аня оставалась тихой. Она сидела у себя в комнате и никуда не порывалась уходить. Если бы она буйствовала, было бы совсем невыносимо. Еще Аня довольно много спала – возможно, тоже благодаря таблеткам. Елена Львовна верила, что сон позволяет дочери отдохнуть от её безумия.
Между тем, информация, что в старой усадьбе теперь живёт настоящая ведьма, распространилась достаточно быстро.
В Рождествено стали приезжать специально «к ведьме». В основном молодые ребята – из тех, которые готовы переться в несусветную даль, чтобы увидеть привидение, которое раз в год якобы появляется на чердаке, или отыскать в озере город, который должен покоиться на его дне, согласно древней легенде.
Конечно, в усадьбу никого не пускали, и познакомиться с Аней у непрошенных гостей шанса на было. Но всё равно такое внимание к их жизни казалось Елене Львовне ужасным. Она-то больше всего на свете хотела всё скрыть, и втайне надеялась, что дочь можно вылечить.
Гости же приезжали с ночевкой, так как туда и обратно в один день обернуться было трудно. Они разбивали палатки на поляне, неподалёку от усадьбы. Фотографировали её со всех сторон, и особенно они догадывались, что именно за ним живёт Аня. Они отыскали и старый склеп, куда так часто ходила Сима, и тут же родились новые легенды о том, что тут покоится то ли колдун, то ли самый настоящий вампир, и именно он «заразил» Аню, напустил на неё проклятье. И теперь она принадлежит потустороннему миру, знает ответы на все вопросы.
Особо смелые из приезжих стали даже ночевать в склепе или около него. Уносить на память осколки могильной плиты. Некоторые утверждали даже, что видели призрака, который то ли покушался на них, то ли жаждал поделиться секретами, но ему что-то помешало.
Елене Львовне пришлось даже нанять двух сторожей – дневного и ночного, которые шугали ретивых туристов, объясняя, как раньше в старых фильмах, что тут «частные владенья», и ходить запрещено.
Деревенские же относились ко всему этому очень настороженно. Они и раньше знали множество легенд о старой усадьбе, и с детства побаивались этого места. Им вовсе не хотелось увидеть ведьму, наоборот, они все больше стремились в дом.
И только один Антон знал, что бывают минуты, когда Аня становится совсем прежней.
— Антон Сергеевич, я тоже так жду Симу, так жду… — со слезами говорила она Антону, — В ней моё лекарство. Я знаю, когда она придёт, вот это всё страшное для меня кончится. Она меня отпустит.
— Но дверь, Анечка, что вы говорили про дверь.
— Дверь? — и Аня начинала с усилием тереть лоб, и Антон видел, как глаза её заливает чернота.
И подлинная Аня снова исчезала.
***
Сима вернулась, когда этого никто не ждал. Она вышла из зеркала, из того самого, куда когда-то шагнул при ней Казимирыч. Была ночь, чердак заливал голубой свет луны. Он был всё так же пуст, только в углу сгущались тени, и Сима знала, кто стоит там.
— Иди сюда! — позвала она.
И навстречу ей шагнула Аня. Без всякого сомнения, как уставшего, измученного ребёнка обняла её Сима. Такой свет струился сейчас из души её, в ней было столько любви, что Аня вздохнула глубоко, положила голову на её плечо, и начала… таять. Становясь сначала размытой фигурой, затем тенью, а потом Сима обнимала уже что-то невидимое.
А там, у себя в комнате, реальная Аня, запертая Аня, Аня из плоти и крови, улыбнулась тихо, и уснула тем сном, во время которого отлетает умиротворённая, обретшая, наконец, покой душа.
На стене же дома, выходившей во внутренней дворик, истаяла в одночасье дверь-обманка. Была и нет. Просто старая, не слишком чистая стена.
***
…Четырёхмачтовый барк был построен в начале прошлого века. Он принадлежал к самым быстроходным и надёжным парусным судам своего времени. Он перевозил рис и пряности, красное дерево и слоновую кость. Он менял хозяев и пережил две самых страшных войны своего века – Первую и Вторую мировые. В те грозные годы парусные суда кто-то воспринимал как роскошь, а кто-то – как никому не нужную безделушку. Другие корабли, сошедшие с той же верфи, что и барк «Палермо», ветшали и превращались в дрова.
«Палермо» же стал называться «Амундсеном». Он единственный из своих собратьев остался в строю, хотя ему минул уже век с лишним. Теперь на нём учили курсантов, и путешественники совершали странствия к далёким берегам.
С тех пор «Амундсен» уже трижды сходил в дальнее кругосветное плавание и один раз пересёк Бермудский треугольник. Конечно, капитан Старков не верил ни в какую мистику – да, в районе Бермудского треугольника часто бывает плохая погода, здесь сходятся различные течения, но надёжному кораблю и опытному экипажу ничего не грозит. И всё же, в преддверии того похода на корабле появилась походная церковь. А в ней священник: отец Антоний, по совместительству корабельный врач.
Когда «Амундсен» брал на борт путешественников, считай, туристов, команда исподволь к ним приглядывалась – кто станет своим, а кто так и останется чужим – белоручкой, сухопутной крысой. Здесь никому не могли предоставить подходящие условия Их попросту не было. Жили туристы в кубриках на десять человек, считались «практикантами». Их поднимали на вахты, учили обращаться с парусами, приходилось и палубы драить. Но, кроме этого, были и песни под гитару, и порты далёких стран, и тёплые доски нагретой солнцем палубы, и паруса над головой.
И трудно было припомнить случай, когда кто-то начал бы жаловаться на гречневую кашу с тефтелями на ужин, и на многолюдность кубрика, где спали в прямом смысле слова друг у друга над головой. Нет, уже через пару дней похода практиканты начинали воспринимать «Амундсен» как дом родной, и в порту издали выхватывали взглядом его черные борта с белой полосой и стройные мачты.
«Амундсен» же в море – и вообще была красота невообразимая. Когда корабль шёл под всеми парусами – это было что-то! И в любом порту команда понимала, что каждому их них завидуют – ходить на таком корабле! И те туристы, кто вчера ещё не мог ловко подняться по трапу, сегодня небрежно щеголяли словами «кнехты», «ют», «флагшток». Они становились своими.
Отец Антоний тоже стал своим. По воскресеньям и по праздникам он служил в своём маленьком походном храме.
Всё же прочее время, Антон Сергеевич находился у себя, в медицинском отсеке – кстати, отлично оборудованном.
Жил Антон в маленькой каюте прямо под ютом, жил вдвоём со своей женой Симой. Матушкой ее ни у кого язык не поворачивался назвать. Совсем она была ещё девочкой – тоненькая, хрупкая, застенчивая.
Обычно каждый член команды семь свою оставляет на берегу, и расстается с ней на долгие недели, а то и месяцы. Но Сима оказалась и тут незаменимой. Целые дни как дух она странствовала по кораблю, и, хотя за порядком тут следили неукоснительно, Сима находила себе работу. Очень, очень много работы. Чтобы сияли дверные ручки, чтобы вовремя менялось бельё. А лишними ли будут коку две проворные руки, если четырежды в день нужно накормить более двухсот человек? Так что Симу можно было встретить и там, и тут, то со шваброй, то с тряпкой для пыли, то с половником.
Или с фотоаппаратом. Первое время после возвращения она напоминала себе Русалочку на берегу. Она только видела, но не могла рассказать, не могла отыскать таких слов, чтобы передать красоту того, что теперь открывалось её глазам.
В каюте у Симы и Антона висела карта. Когда «Амундсен» заходил в какой-то новый порт, Сима вырезала из бумаги золотую звёздочку и наклеивала на карту. Через несколько лет их странствий карта уже казалась залитой золотом.
Они открывали для себя Норвегию с её суровой красотой, и почти затерянные острова, окружавшие Шотландию. Они бродили по бесконечным пляжам Бразилии, и вышло так, что Новый год они встречали, забредя по пояс в тёплые волны.
— Знаешь, — сказал Антон Симе как-то поздним вечером, когда все, кроме вахтенных на корабле уже спали, — Мне кажется, ты как добрый дух. С тобой этот корабль никогда не попадёт в беду.
— Ну да, — засмеялась Сима, — Ты шторм на прошлой неделе вспомни.
Действительно, «Амундсену» тогда досталось крепко. Качка была страшная, и почти все практиканты готовы были лежать в лёжку – но кто б им дал! Если не помогали средства от укачивания, имевшиеся у Антона, за дело брался корабельный кок Михалыч.
— Эта… нечего нежности городить, — ворчал он, — Придумали всякие пилюльки. Испокон веков лучшим средством от укачивания была картошка.
— Это как? — обязательно спрашивал кто-нибудь, — да я воду не могу проглотить, какая там картошка…
— А тебя глотать никто не просит. Вот тебе ведро картошки и ножичек. Пока чистишь – глядишь, и про качку позабудешь.
Антон и сам прошёл «картофельную терапию» и с удивлением убедился, что старое средство действительно помогает.
А если случится небывалый шторм, которому не сможет противостоять такое надёжное судно как «Амундсен», то сегодня не надо бросать бутылку с призывом о помощи в бурные волны. Стоит позвать, и помощь придёт быстро. И у них есть шлюпки, и спасательные жилеты, и… Сима. Она была их талисманом, и это все чувствовали.
Сима помнила, как тогда, на рассвете, спустившись с чердака, она вышла из господского дома, и пошла по тропинке, ещё не вполне понимая, куда она идёт и зачем. Она ощущала только, что дом, вокруг которого в последнее время точно закипала какая-то злая аура, очистился, и стал обычным, очень старым домом.
Сима шла, ощущая босыми ногами шёлковую траву, покрытую каплями росы. Ту красоту мира, которая только что была перед ней там – она видела теперь и здесь. И она шла, отмечая взглядом и зелёные кружева ветвей, и цветы по пояс с медовым запахом, и трогательные серебристые луны отцветших одуванчиков.
Знакомый пастух, который только что выгнал стадо на луг, окликнул её:
— Симка, мать твою, никак ты?! Ты куды ж подевалась то? Который день тебя все ищут!
Она внимательно посмотрела на него, как будто видела в первый раз. Вспомнила, что надо кивнуть. Кивнула. И пошла дальше, неслышно переступая босыми ступнями. И скоро скрылась за холмом, а пастух так и остался стоять, опустив зажатый в руке кнут.
И подходя к селу – уже виднелись вдали его крыши – она увидела Антона, спешившего в усадьбу, чтобы узнать, нет ли новостей. Он узнал её ещё издали:
— Сима! — крикнул он и бросился бежать ей навстречу.
Они стояли, обнявшись долго-долго.
Она подняла лицо, и Антон увидел, что Сима изменилась. Внешне от болезни не осталось и следа. Обычная загорелая деревенская девочка. А какой румянец на щеках!
— Сима, где ты была?
— Это неважно, — сказала она, и осторожно расправила ладонью рубашку у него на груди, — Зато там теперь всё хорошо.
Она махнула рукой на дом. И Антон поверил ей сразу.
— Мы уедем отсюда, Сима, — сказал он, — Я заберу тебя с собой на большой корабль, и мы под парусами обойдём весь мир.
— И я увижу, насколько он прекрасен… Пусть он не совершенен, пусть здесь нет вечности – она только впереди. И всё же отсвет её достался нам. И это такая красота, ради которой стоит жить.
Интересно ваше мнение, интересно Ваше мнение, а лучшее поощрение – лайк и подписка ;)