Рассказ ЗОЛОТКОВСКОГО Константина Дмитриевича, участника обороны Ханко в годы Великой Отечественной войны
В Ленинграде на улице Пестеля стоит часовня, сооружённая ещё при Петре Первом в 1722 году в честь победы над шведами при Гангуте. А напротив часовни перед белой стеной здания вознеслась вверх чаша, а над ней — надпись, видная издалека: «Слава доблестным защитникам Ханко!» Надпись сделана уже после Великой Отечественной войны.
Ханко! Я вступил на твои опалённые войной камни в начале июля 1941 года.
Всю ночь мы шли через море из Таллина. На рассвете впереди вырос старинный петровский форт. Высадились и побежали вдоль берега.
— Сюда! Сюда! — кричат нам «старожилы» полуострова.
Подбегаю.
— Вы в ВТК? — спрашивает командир.
Не успел ответить, как рядом ухнул снаряд. Осколки зазвенели о прибрежные валуны. Ни командира, ни матросов — никого вокруг меня не видно. Собака была рядом — и той нет.
Я ещё не был обстрелян и никак не мог сообразить, что же мне делать: бежать или падать? Стою, весь засыпанный песком. Даже на зубах хрустит, — полный рот песку набился.
Наконец вижу, из какой-то норы неподалёку показалась чья-то голова, из-за камня — другая. Командир откуда-то выскочил, бежит ко мне:
— Почему тут остались?
— А куда мне было деться? — говорю растерянно.
— В капонир укрыться.
— Не знаю, где он.
— Рядом! Тоже мне, присылают офицеров, — и показал, где капонир.
Через несколько часов я уже осмотрелся. Кругом гранит, валуны и розы. Когда-то у финнов здесь был курорт. Из леса выбегали белки, прыгали на плечи, золотые рыбки плавали в прудах. А теперь это место стало ареной самых ожесточённых сражений.
Сам полуостров Ханко не такой уж большой, но возле него сотни островов и островков. Среди них-то и действовала наша морская пехота, сформированная из экипажей торпедных катеров и подводных лодок. Командовал моряками капитан Гранин.
— Я артиллерист, — говорил он, — но пришлось стать и морским пехотинцем.
Слава о нём шла ещё со времени войны с белофиннами, когда Гранин, собрав отряд лыжников из артиллеристов форта и матросов боевых кораблей, повел его через заснеженный, завьюженный залив. Отряд, как ураган, ворвался в столицу Финляндии Хельсинки, поднял там страшный переполох и, не потеряв ни одного бойца, умчался обратно.
Сейчас штаб Гранина располагался на острове Хорсэн. Этот остров был похож на многие другие гангутские. Та же гранитная почва, устланная ржавой хвоей и сухими шишками. Те же огромные валуны в светло-зелёных пятнах лишаёв или густо покрытые волосатым мхом и жёсткой, будто лакированной, листвой брусничника.
О Гранине слагали легенды, и каждый рассказчик обычно начинал так: «Идёт капитан Гранин, статный, красивый, с широкой чёрной бородой, по улице Камаринской...» И действительно, была на Хорсэне такая улица. Правда, на ней стояли не дома, а вырубленные в скалах «каморы», в которых жили моряки, или «дети капитана Гранина», как они себя называли.
О своей бороде Гранин рассказывал такой случай:
— Возвращались мы из лыжного похода в Кронштадт. И, откуда ни возьмись, — кинооператоры. Насели они на мой донельзя усталый отряд. Пришлось шагать в парадном порядке. Женщины в строй бросились, обнимают мужей, детишки облепили. А одна старушка заплакала: «И старичок повоевал!» И хотя мне было только за тридцать, догадался, что виновником слёз был я. Борода у меня отросла огромная, да ещё сосульки пристали, и не разберёшь, седая она или чёрная.
Каждый боец мечтал служить у Гранина. Однажды переправлялся он на шлюпке с двумя молодыми матросами, не знавшими Гранина в лицо.
— Эх, как бы мне хотелось у капитана Гранина повоевать! — говорит один.
— Ишь чего захотел,— бойко ответил другой, — может, он тебя не возьмёт!
А капитан Гранин тут же, на шлюпке, сидит. Запомнил он голубоглазого юношу и его коренастого товарища.
Капитан Гранин созывал широкие советы в штабе. Обсуждали планы захвата какого-нибудь острова или отражения атаки врага. Однажды после такого совета Гранин, осматривая неприятельский берег, у которого маячил катер, сказал задумчиво, как бы про себя:
— Неплохо бы нам такой иметь!
Не помню, кто первый из моряков услышал его слова и как успела сговориться группа смельчаков во главе с Ивановым-первым (на острове было два Ивановых).
Гранинцы насмешливо прокричали на неприятельский берег:
— Смотрите, финики, вашего катера сегодня в двадцать один ноль ноль не будет!
Те ответили ругательствами и, конечно, не поверили.
Воспользовавшись лёгким туманом, «дети капитана Гранина» неслышно уплыли к вражескому берегу. Финны были поражены, увидев, что их катер сам отходит от берега, хотя мотор его не работает и никто на вёслах не сидит.
Храбрые гангутцы, скрываясь по горло в воде, уплывали с судном домой. Оправившись от изумления, враги открыли бешеный огонь. А моряки, обливаясь потом, уже волочили катер по песку через сухой перешеек. Так некогда Петр Первый волок свои галеры, обманывая шведов. Вот потомки и воспользовались этим историческим опытом.
Перед рассветом храбрецы доставили трофей на Хорсэн. Измученные, грязные, мокрые, еле держались на ногах. Но, несмотря на это, тщательно умылись, переоделись, причесались и, будто им всё нипочём, с непринужденным видом предстали перед Граниным:
— Товарищ капитан, катер доставлен!
Гранин и глазом не моргнул:
— Отлично! Он нам очень нужен. А финны и без него обойдутся.
Такой ответ пришёлся по сердцу «детям капитана Гранина». .
— Вооружить катер! — приказал капитан.
— Есть вооружить катер!
— Назвать миноносцем «Грозящий»!
— Есть назвать!
Гордые и счастливые вышли гранинцы от командира.
Как-то в перерыве между боями к Гранину пришли два миномётчика: орденоносец Иван Котов и Дмитрий Алексеев. Эти прославившиеся бойцы уже обучили многих своих товарищей владению грозным оружием. Накануне один из них так метко залепил в атакующий вражеский катер, что попал прямо в бак с горючим. Вспыхнувший катер повернул обратно.
Теперь миномётчики пришли просить у Гранина рекомендации в партию. Оба оказались земляками капитана — донскими казаками, а один даже из соседней станицы. Тут уж, как говорится, тряхнули стариной! Вспомнили места, где в детстве рыбу ловили, и мост, на котором когда-то сходилась сшибаться на кулаках станица со станицей.
— Эх, и рубят же, наверно, сейчас наши донцы фашистов!
Перебрали в памяти общих знакомых.
— Ну, земляки, — говорит Гранин, вручая миномётчикам рекомендации, — не осрамите донское казачество!
— Есть не осрамить!
На другой день было тихо, но Гранин по опыту знал, что этой ночью враги начнут огневую подготовку, полезут на наши острова. А бились финны зло.
Вечером взвод гранинцев пробирался к воде, стараясь не попадать в полосу лунного света: отправились заранее встречать «ночных филинов». Так называли шюцкоровцев, которые для вылазок выбирали самое глухое время ночи. В полусвете необычайно длинным казалось лицо отважного командира Шарбановского. Поблескивали удалью глаза двух молодых матросов. Два друга, когда-то бывшие в шлюпке с Граниным, теперь гордо шагали выполнять задание.
Ударилась первая, а вслед за ней, прорезав воздух, лопнула вторая мина. Прошумел и разорвался на скале снаряд, а в звук разрыва вклинилась тупая дробь автомата. Ночную мглу с тонким свистом прошили разноцветные нитки трассирующих пуль.
— Ура-а! За Родину! — и взвод гранинцев бросается в атаку.
— За Ленинград! — как смерч, налетают моряки и колют врага. Кто-то крикнул: «За маму!» И никто не засмеялся.
Испытанные, отборные шюцкоровцы не выдерживают. Они бегут к шлюпке, но гранинцы настигают их. Вторую вражескую шлюпку пробивает тяжёлая пулемётная очередь голубоглазого стройного матроса. Огромные шюцкоровцы, на ходу скидывая толстокожие ботинки, бросаются в воду. Один из них всё ещё защищается, строчит из автомата. Но коренастый моряк ударом приклада заставляет его замолчать и быстро возвращается к раненому другу. Берёт его на руки и бережно несёт на перевязочный пункт. Капитан Гранин не ошибся, принимая этих двух бойцов.
Как львы, сражались гранинцы, выполняя приказ командира. Капитан Гранин говорил им: «Оружия у нас мало, отнимайте у врага!» И моряки захватывали боевые трофеи.
И не только отбивали оружие, но теснили неприятеля со всех островов, которые окружили Ханко. Глава финского правительства, барон Маннергейм, бывший придворный русского царя Николая II, прислал гарнизону Ханко письмо с предложением сдаться. Обещал сохранить жизнь и даже холодное оружие офицерам. В письме говорилось, что не стоит проливать кровь, потому что Ленинград уже горит и русским туда возвращаться незачем.
Мы понимали эту хитрую лису. Сдаваться ханковцы и не собирались. Решили послать ответ барону. Только как его написать? Одни говорили, что надо писать деликатно, не допуская никаких грубых выражений. Другие, наоборот, предлагали насытить его одними ругательствами. Конечно, фронтовой юмор всегда сопровождался солёным словцом. Но мы с художником Борисом Пророковым отстояли золотую середину: сдержанность и фронтовое остроумие; примерно, как писали запорожцы своё знаменитое письмо турецкому султану.
Наше обращение заканчивалось словами:
Короток наш разговор.
Сунешься с моря — ответим морем свинца!
Сунешься с земли — взлетишь на воздух!
Сунешься с воздуха — вгоним в землю!
Утром лётчик Бринько сбросил листовку неприятелю, и она произвела сильное впечатление, — два дня, не умолкая, стреляли по нашим позициям.
Пять месяцев держали оборону Ханко советские моряки. А в конце ноября нам сообщили: Ленинград в блокаде, плотно смыкается вражеское кольцо, надо спешить к нему на помощь.
Уходя с полуострова, мы наклеили листовки на все большие валуны и даже на брюхо водовозной клячи.
План перехода по заливу разработал вице-адмирал Дрозд. Позже он погиб и покоится на ленинградском кладбище в Александро-Невской лавре. Возле его обелиска стоят два больших чугунных якоря.
Я шёл на эсминце «Громкий». Суда передвигались километрах в сорока от берега. Почти всё побережье было занято врагами. И как нарочно — луна! Да такая яркая! А мин неприятель сколько расставил! Тральщики их своими «усами» срезают, но разве все подцепишь?
Нервы напряжены, не до сна. Вышел на палубу. Рядом послышался глухой удар. Думаю: машинист дурит, молотком стучит внизу. Вдруг треск и огонь на носу судна! Бочки покатились, люди бегут. Палуба начала ускользать из-под ног. И тут, как по волшебству, всё судно затрещало и раскололось пополам. Все мы полетели в воду. На мне шинель, десантные сапоги, противогаз, а в нём банка с консервами и сушки, как камни. Сразу потянуло на дно. Вынырнул: опять эта проклятая луна... Накатила волна. Хотел глотнуть воздуху и захлебнулся, сразу потащило в водоворот... И тут промелькнула дурацкая мысль: хорошо бы утонуть в тёплой воде.
Очнулся от страшной боли: кто-то вырывал у меня волосы. Ударил его.
«...Чёрт, его спасают, а он ещё дерётся!»
Теперь уж я совсем пришёл в себя. Моряки с катера подобрали.
В полной темноте подошли к Кронштадту. Ледокол «Микула Селянинович» путь прокладывает. Только раздробит лёд, а дорожка опять смыкается. Линкор «Марат» полузатопленный торчит из воды. Всю войну он так и стрелял с носа по гитлеровским самолётам.
На третий день наш переход завершился. Вошли в Неву и встали у Горного института.
Первое, о чём я спросил в Ленинграде:
— А Гранин где?
— Жив-здоров. С Ханко ушёл последним.
К. ЗОЛОТОВСКИЙ (1964)