Эти любители поглазеть в витрины духовных супермаркетов праздно вопрошают:
«Сколько стоит?» — «О нет, я просто посмотрел».
Они вертят в руках сотни предметов и кладут их на место,
Неимущие тени, лишённые средств.
"То, что потрачено, — это любовь и два глаза, влажных от слёз.
А эти войдут в магазин, и внезапно их жизни проходят.
В тот самый момент в этом магазине.
«Куда вы шли?» — «Никуда». —
«Что вы ели?» — «Ничего особенного».
Даже если вы не знаете, чего хотите, купите что-нибудь,
Чтобы быть частью потока обмена.
Начните огромный глупый проект, как Ной.
И совершенно не важно, что о вас думают люди.
Ажалаладдин Руми
Как и Ной, я начал огромный глупый проект. Строительство ковчега никогда не было простым делом, особенно когда тебе нужно делать это одному, летние дни длинны, а времена года последовательно сменяют друг друга. На вопрос реальности, почему он взялся за такое кажущееся бесконечным задание, Ной знал единственно возможный ответ. Видение — это иногда ужасная вещь.
Идеи приходят очень легко, они без усилий проистекают из пустоты ума и ничего не стоят. Когда они задерживаются и проецируются на себя или на других, они становятся проектом. Когда проект активируется, он становится работой, а когда работа завершена, она начинает казаться независимо существующей. Однако расстояние между замыслом и реализацией может быть огромным, таким большим, как расстояние от звезды до звезды. На завершение этих рисунков ушло почти восемь лет, и это лишь часть ещё большей серии рисунков, занявшей восемнадцать лет моей жизни. Стоит очень внимательно отнестись к решению посвятить чему-либо свою жизнь, и много раз я сомневался в своём здравомыслии, думая о работе, за которую взялся. Для меня цена была очень высока, я не купил это по дешёвке. Было невозможно «срезать», никто не помогал, не к кому было обратиться за советом. Одиночество и радость — близкие духовные компаньоны, и периодически наступали длинные периоды вдохновения, интуиции и экстатической любви. С обоими состояниями — самой сильной светоносностью видения и с её отсутствием — сложно жить, они всегда вызывают бессонницу. Как жемчужины радости и отчаяния, ожерелье творческого процесса нанизано на непрерывную нить упорства. Меня вела сила страсти, работа шла сквозь меня, а не из меня, я был словно пронизан нитью традиции.
Я провёл последние тридцать лет, рисуя и изучая тибетское искусство, и мне неизменно задавали одни и те же вопросы: «Как давно вы этим занимаетесь? Когда вы впервые этим заинтересовались? Где вы учились? Как вы зарабатываете на жизнь? Вы буддист? Вы занимаетесь медитацией? Что всё это значит?».
На первый из этих вопросов краткий ответ дан выше, а на последний вопрос, возможно, отвечает длинный текст этой книги. Что касается второго вопроса, то личная история — это что-то, что стирается из памяти, когда некто фокусируется на устремлении настоящего момента. Это неизбежно слишком длинная история, и это всего лишь другая жизнь. В конечном счёте история жизни кого бы то ни было — это мифология подобных снам переживаний во времени, у них есть начало и конец, но цвет между ними изменяется. Мне было уготовано уйти с головой в тибетское искусство, и, оглядываясь на прошлое, я вижу, что вся вселенная будто сговорилась, чтобы случилось именно так. В жизни каждого индивида происходят встречи, предзнаменования и события, которые ясно указывают на направление, в котором простирается его судьба. У нас есть выбор, мы можем или следовать знакам, или игнорировать их.
Но лично для меня одно особенное переживание, произошедшее во времени, обозначило точку перемен, когда уже действительно не было выбора. В 1969 году, в возрасте двадцати одного года, у меня уже было понимание как восточных, так и западных эзотерических традиций и я уже рисовал восточные образы. Осенью того года я перенёс сильный удар «кризиса кундалини» и был выброшен в другую реальность. Это было концом жизни, какой я знал её прежде. Я провёл следующие несколько месяцев, пытаясь выжить под психическим натиском, который спонтанно возникает, когда кто-то теряет кажущуюся твёрдой сущность самоотождествлённости, называемой «я». На протяжении нескольких лет этот натиск не ослабевал, каждый аспект личности непрерывно разделялся на составные части. Нет слов, которыми можно было бы описать эту реальность. Уровень страха, который она вызывала, выходил далеко за пределы любого экзистенциального состояния, о котором я мог помыслить. В этот период самым близким и правдивым зеркалом внутренних процессов для меня стали гневные божества тибетского искусства. Разрушение, которое эти божества проделывали с эго, было в точности тем, через что я проходил в этой внутренней «саморазделённости». Гневные божества автоматически стали для меня средством самовыражения. Решение рисовать их не было философским или академическим, оно было инстинктивным, интуитивным и изначальным. Это короткий миф О «том, как всё начиналось», остальное вечно.
Ответ на третий вопрос: «Где вы учились?» — в сущности, я самоучка. Я вырос после Второй мировой войны, и у меня была книга с картинками под названием «Танки и как их рисовать». От постоянного копирования этих рисунков, до тех пор, пока они не остались в памяти, стали развиваться терпение, ощущение перспективы и дотошное внимание к деталям. В шестнадцать лет я подал документы на поступление в колледж искусств, но мне было отказано в зачислении, поскольку я был дальтоником. В этот момент судьба решила познакомить меня с моим первым и величайшим художественным наставником Джоном Ф. Б. Майлсом. Его лучший друг покончил жизнь самоубийством за неделю до того, как мы встретились, а я был очень похож на него. Так была решена наша судьба. Без всяких сомнений, Джон был величайшим из живущих художников, которых я когда-либо встречал. Со страстью, превосходящей безумие, он жил, любил и умер за искусство, оставив позади ещё не распознанное наследие самого мощного визионерского искусства. Реальность вдохновения, в которой мы жили, была экстремальной. Джон был гораздо больше жизни и знал об этом. До его смерти в 1997 году в возрасте 52 лет мы работали с ним в самом тесном творческом союзе.
В 1970 году я отправился в Индию и жил там следующие пять лет, проведя год в Непале. В Дхарамсале, у подножия Гималаев, я жил по соседству с Джампой из Лхасы, художником Его Святейшества Далай-ламы. Наброски Джампы познакомили меня с элементарными знаниями об иконографии центральнотибетского стиля. Это была необходимая подготовка к более глубокому погружению в предмет на протяжении следующих лет. И дело было не в том, что Джампа впечатлил меня, дело было в том, кем он был. В ранние утренние часы, когда собаки лаяли на луну, во всей долине свет горел только в наших окнах. Джампа умер от рака и от переутомления в 1987 году, но его лучистая улыбка и светящееся сердце продолжают жить с бодхисаттвами этого мира.
В Непале я изучал структуры иконографических сеток основных божеств, составленных Гомченом Олеше из Солу Кхумбу. И, хотя я никогда не встречался с Олеше лично, его художественная чёткость и аккуратность определили мой стиль. А после его смерти в 70-х я почувствовал, что должен принять у него художественную эстафетную палочку и закончить рисунки, начатые им. Последний год в Индии я провёл в Тибетской общине ремёсел Ташиджонг в долине Кангра. Здесь я был принят своим главным тибетским учителем Кхамтрулом Ринпоче и работал для него на протяжении года, создавая расширенную серию маленьких рисунков, известных как цакли, которые используются во время посвящений. Кхамтрул Ринпоче был олицетворением того, что многие люди называют «тибетский мастер», только он был подлинным и исключительным, а реальность всегда более живая, чем её описания. Знаток и мастер всех тибетских искусств — тханка-живописи, скульптуры, священного танца, архитектуры и так далее, — Ринпоче был высокореализованным существом, воплощением мудрости и сострадания. У Ринпоче было несколько западных учеников, среди них четыре посвящённые монахини: Ани Джампа, Ани Тензин Палмо, Ани Лодро Палмо и Ани Джинпа. Само существование и присутствие этих четырёх духовных леди всегда было для меня великим вдохновением, и хотя им бы это не понравилось, но я скажу про них, что для меня они были чистым воплощением всех западных практикующих. Кхамтрул Ринпоче умер в 1980 году, но его безупречное присутствие и непогрешимая активность продолжают цвести в моём осознании и в памяти.
В 1976 году, вернувшись в Англию, я начал объединять технику аэрографии с тибетским искусством. Некоторые из нововведений были нетрадиционными, но, поскольку созданные образы в основном предназначались для иллюстрации книг, их главной задачей было вдохновлять. В 1980 году я начал этот «огромный глупый проект» иконографических рисунков, и вот тогда-то и начались настоящая работа и обучение. С другом и переводчиком с тибетского Эдвардом Хэннингом мы сначала собирались сделать книгу «Божества традиции карма кагью». Эдвард переводил практики божеств и художественные комментарии, и мы начали иллюстрировать и объяснять изобразительный символизм около семидесяти главных божеств. После двух лет работы без финансирования этот проект пришлось отложить. Такая ситуация работы над различными проектами без финансового вознаграждения или спонсирования повторялась на протяжении последующих двенадцати лет. Что приводит к четвёртому вопросу: «Как вы зарабатываете на жизнь?» Ответ прост: «С великим трудом».
Независимая работа преданного своему делу художника зачастую сопровождается подобной финансовой борьбой. Это распространяется и на тибетский буддизм, где основной акцент делается на обеспечении блага всех живых существ и распространении святой Дхармы. Хотя мотивация может быть чистой, воплощение её на практике зачастую оказывается не безвредным, вызывая переутомление, упадок сил и хроническую бедность у индивидуума, пытающегося проецировать её вовне. Бесконечный поток безупречно мотивированных запросов на живопись, рисунки, логотипы, узоры и информацию привёл меня к осознанию затруднительного положения дерева, усыпанного плодами, в которое постоянно летят камни прохожих. В конце концов я почувствовал, что меня постоянно просят о стеклянных безделушках, в то время как внутри кристаллизуются алмазы. Много времени ушло на то, чтобы понять, что мне следует делать именно то, что я знаю, что мне необходимо делать, а не то, что другие считают, чем мне следует заниматься. В 1991 году я получил двухлетнюю стипендию от Фонда Гарольда Хьяма Вингейта в Лондоне, что изменило мою материальную судьбу и сделало возможным завершение этой работы.
Последний вопрос: «Вы буддист и практикуете ли вы медитацию?» Лучший ответ — это, наверное, молчание. Всё изменяется, мысли и явления непрестанно возникают и исчезают, иногда мудрые, иногда глупые. В сущности, человеческое существо стремится открыть сердце своей собственной бесконечности и принимать все превратности судьбы скорее как ранения, нежели как оскорбления. Геше Вангчен однажды сказал: «Практика Дхармы заключается не в том, чтобы сидеть тихо на заду в углу. Практика заключается в умении жить полной жизнью. Иметь смелость совершать ошибки и мудрость учиться на них».
В этой книге сделана попытка охватить весь спектр символов и атрибутов тибетского буддизма. Материал, с которым я работал, имеет высочайшую презентационную ценность. Это оригинальные изображения, обнаруженные мною в ходе исследования искусства Тибета. Всё же в них заметны некоторые стилистические новшества. Обратите внимание, насколько тщательно прорисованы композиции. Перед нами цельные полотна, ничуть не похожие на сборный коллаж. Большинство иллюстраций выполнены в размере оригинала, но некоторые из наиболее сложных композиций, представленных в первой половине книги, чуть больше, чем другие. Они были уменьшены и приведены к общему масштабу. Все иллюстрации прорисованы высококачественной кистью на специальной художественной бумаге. Использовались китайские чернила. Техническим карандашом наносились только прямые линии и окружности. Работа над каждым рисунком занимала от 50 до 200 часов. В оригиналах больше жизни. Тоновые серые или мягкие линии оригинальных рисунков на репродукциях становятся чёрными, объёмность беднеет. Жизненная энергия оригиналов передаёт ощущение мира и покоя с такой силой, которой самому мне никогда не удавалось достичь. Рассматривание этих картин теперь подобно чтению старого позабытого дневника.
Восточная манера письма линий кисточкой почти неизвестна в современном искусстве Запада. Лишь благодаря счастливой случайности я повстречал несколько художников, которые что-то понимают в этом. Совершенная кисть — самый важный инструмент художников Тибета. По традиции каждый изготавливает её себе сам. Мне приходилось слышать, что восточные мастера делают кисти из одного волоска или одной-единственной ресницы верблюда. Это миф. Волос не имеет пористой структуры, а следовательно, не способен держать краску или чернила. Только несколько волосков создают поверхность, способную переносить жидкость. Тибетцы используют шерсть дикой кошки, сурка или соболя. Индийские художники миниатюры делают кисти из выющегося волоса белки. При создании рисунков для книги я использовал кисть из шерсти соболя, которая ранее служила для ретуширования и по этой причине утратила часть волосков, став несколько тоньше. К.тому времени, когда на кончике кисточки осталось около 30 волосков, ею стало невозможно нарисовать даже короткую линию. Мне приходилось очень обильно смачивать её чернилами, чтобы прочертить более или менее продолжительную линию. Чтобы подхватить линию точно в том месте, где она заканчивалась, и продолжить её по заданной траектории, требуются немалое умение и продолжительные задержки дыхания. Карандаш неприменим в тибетском искусстве. Он слишком жёсткий, слишком строгий и мгновенно отражает мельчайшее дрожание руки, которое кисть смягчает и превращает в линию необходимой толщины. Насыщенность штриха регулируется давлением на кисть. Толстые линии возникают в центре, а тонкие — по краям. Памятуя пословицу «Плох тот работник, который ругает свой инструмент», всё же замечу, что наслаждение плавным движением совершенной кисти ничуть не меньше разочарования от знакомства с кисточкой плохой, которая своим упрямством напоминает осла.
Если на иллюстрации к книге ушли годы, то сопровождающий текст был написан за очень короткий промежуток времени. Дабы усложнить задачу, судьба — как это часто бывает — подкидывала непредсказуемые ситуации. Различные отвлечения, которые можно вообразить, неминуемо возникали в этот период.
Текст к этой книге не является академическим или диссертационным. На это я попросту не уполномочен традицией и линией передачи. Слова появились на свет так же, как и рисунки, в сущности, представляя собой моё собственное понимание буддийской символики. Чтобы получить необходимую информацию, я использовал четыре взаимосвязанных метода. Первый заключался в чтении большого количества часто непонятной литературы о традициях, истории и развитии индуизма и буддизма. Второй метод связан с опытом наблюдения и изучения многих тысяч тханок. Третий — интуитивное понимание, возникающее благодаря систематическому рисованию символики, словно исследователь получает способность наносить на карту местность, по мере того как узнаёт неизведанную до той поры землю, на которой он оказался. Четвёртый — духовный аспект знания того, что на самом деле означают эти символы как чистое выражение учения Будды.
Богатая палитра символов тибетского буддизма представляет собой материальное выражение разнообразных качеств ума будды, проявляющегося как абсолютная реализация мудрости и сострадания. Это похоже на то, как совершенный и многогранный самоцвет преломляет мириады лучей. Природа света одна, но у него множество аспектов. Источник большинства символов тибетского буддизма можно найти в буддизме индийском. Многие из них существовали в Древней Индии ещё до буддизма. В книге, которую вы держите в руках, я сделал попытку рассказать об этом источнике, а также пролить свет на процесс вхождения древней символики в традиции буддизма махаяны и ваджраяны, который проходил вместе с многочисленными эзотерическими нагромождениями и интерпретациями.
Итак, большинство символов происходят из Индии. В чём же заключаются отличия буддизма тибетского от раннего индийского буддизма? Стивен Бачелор в книге «Драгоценность в лотосе» пишет: «В прочтении доктрины буддизма тибетцы не слишком расходятся со своими индийскими предшественниками. Специфика заметна в том, каким образом они воплощают её содержание в конкретную практическую систему, ведущую к просветлению. Логика тибетского буддизма высвечивает те аспекты пути, которые не связаны с личным освобождением. Это придаёт тибетскому буддизму особенный колорит. Можно говорить о некоей особой форме, которая появилась на свет в результате смешения общих для буддийского учения постулатов в уме тибетцев». Когда тибетское искусство практикуют западные люди, эта смесь неизбежно приобретает новое культурное измерение.
Ваджраяна представляет собой одну из сложнейших метафизических систем, известных человеку. Объяснить её символику ясно и просто не так легко. Считается, что до наших дней дошло около двух тысяч текстов, посвящённых тантрической системе буддизма. Таким образом, ваджраяна является самой «многотомной» из всех буддийских традиций. Хотя в этой книге нет изображений ни одного из тантрических божеств, их окружение — ландшафт и троны, их жесты, украшения, облачение, атрибуты и подношения, — всё это объяснено в деталях. По своей сути, книга напоминает известную тханку «собрание подношений», на которой нарисованы всевозможные мирные и гневные подношения и атрибуты божеств, но изображения самих божеств отсутствуют.
Первые четыре главы знакомят читателя с фоном буддийской тханки — элементами ландшафта, флорой, фауной, персонажами. В заключительном разделе третьей главы рассказывается о пяти будда-семействах, понимание которых чрезвычайно важно для правильного толкования принципа мандалы, на котором покоится фундамент ваджраяны. Глава пятая касается космологии, а её последний раздел, посвящённый буддийской системе каналов и чакр, в которой тантрические теории зачатия человека, его эмбрионального развития, созревания, смерти и последующего перерождения объясняются во взаимосвязи со стадиями «порождения и завершения», свойственными пути высших тантр, даёт сущностный ключ к пониманию глубокого внутреннего символизма ваджраяны. Сложность предмета трудно себе вообразить. На практике его можно понять только посредством личных переживаний, но не с помощью интеллектуальных объяснений. В этой книге я попытался объяснить всё как можно более ясно и просто, чтобы облегчить читателю путь к невероятной красоте, богатству и утончённости тантрических практик.
Главы с шестой по девятую описывают жесты рук, известные как мудры; предметы, принадлежащие чакравартинам — правителям вселенной; и различные благоприятные символы, подношения и ритуальные принадлежности, которые чаще всего ассоциируются с мирными божествами.
Десятая глава, посвящённая ритуальным предметам и оружию, самая длинная. Она состоит из трёх разделов. Первый описывает четыре важных ритуальных предмета — ваджру, перекрещенную ваджру, колокольчик и кинжал. Второй — атрибуты йогинов и йогинь — практиков тантры. К этим атрибутам относятся: тантрический посох, ручной барабан, труба из бедренной кости, изогнутый нож и чаша из черепа. Третий раздел посвящён различному оружию — от лука и стрел до совершенно невероятного магического оружия некоторых божеств.
Основная часть одиннадцатой главы описывает атрибуты, облачение, украшения и символические подношения, связанные с гневными божествами. Следующий раздел включает практики визуализаций, смысл и происхождение внутреннего подношения. Эта глава содержит многочисленные варианты устройства очага, задействованного в огненных ритуалах хома. Завершающая глава включает двадцать четыре страницы рисунков разнообразных орнаментов, узоров и украшений.
Для описания различных качеств просветлённых существ я использовал термины, встречающиеся во многих классических переводах буддийских писаний и закрепившиеся в английском языке. Эти термины — такие как мудрость и метод (или средства); шесть совершенств-парамит: щедрость, нравственность, терпение, усердие, сосредоточенность и мудрость; четыре безмерных — сострадание, любовь, сорадование и равностность — лишь относительны, или условны, при совершенно невыразимом посредством языка абсолюте. По сути, их смысл — в даровании вдохновения, и интерпретация его становится всё глубже, соответствуя эмоциональным, умственным, психологическим, философским и духовным способностям практикующего индивида. Их абсолютное значение полностью понятно только просветлённому уму, в котором они спонтанно проявляются как неотъемлемое сияние, присущее бесконечной ясности и любви будды.
Скорее всего, эта книга не может быть усвоена во всей полноте за одно прочтение. Читатель с поверхностным знанием буддизма, возможно, сочтёт многое из того, что содержится в ней, слишком сложным, тем самым подтверждая распространённое мнение о тибетском буддизме как о запутанной системе ритуалов, слишком красочной для человека Запада. А для тех, кто стремится понять буддизм лучше, надеюсь, книга прояснит невероятную глубину его символических значений. Наилучший из имеющихся источников кратких толкований буддийской терминологии, затронутой в моём тексте, называется «Glossary of Key Tibetan, Buddhist and Sanskrit Terms», который можно обнаружить в «А Handbook of Tibetan Culture», составленном Тубтеном Джинпой и Гьюрме Дордже. Кроме того, я в неоплатном долгу перед Мартином Уилсоном, который позволил мне воспользоваться его «Общим указателем и словарём», составленным в качестве вступления к коллекции рисунков цакли. Этот труд оказал мне поистине неоценимую помощь.
Когда я впервые начал изучать тханкопись в Индии в начале 70-х, сопроводительные объяснения к рисункам и любая текстовая информация о тибетском искусстве были практически недоступны. Языковой барьер был великим препятствием. Лишь немногие тибетцы могли с трудом изъясняться по-английски. А большинство сведущих учёных и художников были заняты тяжёлым физическим трудом на дорожных работах в Индии, пытаясь заработать на хлеб насущный. Спустя три десятилетия тибетский буддизм с его бесконечной градацией прозрений, прорывывающихся через слои эгоцентрической самообусловленности человека, скрывающие нашу сущностную природу, придал мощнейший импульс экзистенциальному интеллекту пытливой западной души. К настоящему моменту о тибетском буддизме и культуре Тибета издано огромное количество книг. Что касается тибетского искусства, то на эту тему также можно найти немало литературы, богато иллюстрированной тханками в полный разворот, на хорошей бумаге и в качественном цвете. Многие из этих книг хранятся в моей личной коллекции. Я провёл много часов, пытаясь впитать суть наиболее понравившихся мне картин. Должен заметить, текст, сопровождающий эти иллюстрации, чаще всего оставляет желать лучшего.
Понимание тибетского искусства через призму истории и искусствоведческой критики стало привычным для западных учёных и арт-дилеров. Эта область затрагивает происхождение, идентификацию, датировку, стиль и культурные влияния вместе с часто ненужными словесными описаниями композиций. Об иконографии, символическом или реальном значении в чисто буддийском контексте написано крайне мало. Зачастую тханки неправильно интерпретируются. В перечнях специфических атрибутов божеств можно обнаружить ошибки и пропуски. Идентификация божества не имеет ценности без понимания его качеств, которые имеют отношение к буддийским учениям, а не к истории искусства. Идентификация наименований сродни трэйнспоттингу (вид хобби, заключающийся в отслеживании поездов и записывании номеров локомотивов) или знанию имён и деталей одежды всех людей, находящихся в набитой до отказа комнате. Пока мы не превзошли это поверхностное знание и не узнали этих людей во всей их полноте и индивидуальности, до тех пор они остаются для нас незнакомцами. Пабло Пикассо однажды сказал: «Нет ни древнего, ни современного искусства. Искусство бывает только плохое или хорошее».
Тибетские художники с готовностью согласятся с этим мнением. Им известно, что тханка хороша, когда нарисована правильно с точки зрения канонов иконографии, с должным терпением и почтением. В противном случае тханка выходит плохо.
Учение ваджраяны усвоено Западом лишь в небольшой степени. Однако есть надежда, что в будущем знание это будет углубляться. Несмотря на то что передача учений всё ещё недостаточно развита, семена мудрости и сострадания укоренились, дали ростки и начинают приносить плоды. В западном мире есть недопонимание тантрической традиции. Часто её приравнивают к гедонизму или рассматривают в связи с проблематикой межличностных отношений. Одно из значений слова «тантра» — «сплетение». А одно из значений слова «сутра» — «нить». Подразумевается, что расширение, распространение сплетения зависит от совокупности, которую образует непрерывная нить. Без глубокого и прочного фундамента, основанного на словах Будды или сутрах, без этой нити практик рискует сплести иллюзорную ткань, наподобие той, в которую облачился когда-то сказочный голый король.
Хочу ещё раз заметить, что представленный в этой книге взгляд отражает моё личное понимание и, конечно, не претендует на окончательную истину. Много раз по ходу написания книги я пренебрегал предупреждениями и шёл на риск, представляя вниманию читателя спорные теории, — ответственность за это я смиренно принимаю на себя. Информация, на которой они основаны, приходила ко мне из различных источников, и поскольку она не имеет прямого отношения к предмету, то присутствует в книге в очень кратком виде. В худшем случае она может вызвать усмешку, в лучшем — вдохновить на дальнейшие исследования.
Объём и глубина знания, представленного в ваджраяне, как правило, повергает новичка в шок. Однако разница между знанием и мудростью огромна. Есть тот, кто познаёт, и тот, кто знает. Знание открыто, мудрость — нет. Содержание этой книги передаёт стержень знания, которое ведёт к развитию мудрости. Это парадокс, но, несмотря на то что я живу в этом знании и исследую его, я странным образом далёк от него. Многословие неминуемо ведёт к молчанию. В тот момент, когда я вновь и вновь проникаю в глубины этих символов и тех истин, на которые они указывают, когда я оказываюсь перед лицом этой божественной красоты, в этот момент я понимаю, что на самом деле не понимаю ничего.
Оксфорд. Летняя ночь, 1999
— Роберт Бир, из книги «Тибетские символы и орнаменты. Энциклопедия»