Я всегда с некоторой завистью смотрел на своих сверстников. На их счастливые лица, планы на лето, карманные деньги и новые вещи, которые казались мне такими далёкими, нереальными, недоступными.
Я имел привычку делить всех на богатеньких и бедных. При этом бедные мне всегда казались несчастными, озлобленными и обречёнными. Я не понимал причину этой бедности, не понимал их злости и ненависти ко всему, даже к самим себе.
Саморазрушение было единственной формой их существования. Любовь, счастье, надежда и вера в прекрасное казалось им сказкой голливудских глупых фильмов и зажравшихся буржуев, которых они презирали. Это презрение к счастливым и богатым было лишь попыткой сменить фокус внимания с самих себя. Никто не хочет смотреть правде в глаза, видеть убогость, грязь и отвратительную учесть. На помощь всегда приходит шлифовка ненависти к другим, как защита собственной беспомощности.
По этой причине я никогда не ходил в цирк, в зоопарк или в платный поход со своими одноклассниками. У моих родителей не было на это денег, по крайней мере они так говорили. И всегда, когда классный руководитель объявлял о своём намерении собрать класс на каком-нибудь пикнике или очередном походе, я точно знал, что меня с ними не будет. Я на столько привык к своей бедности, что стал считать себя недостойным большего. Не знаю почему, просто это моя судьба. Так мне казалось.
Но я не винил своих мать и отчима. Я всегда находил этому оправдание. Мне больно было признавать их плохими и я не был уверен, что это правда. Я считал, что им тяжело и они делают всё возможное. А я должен разделять с ними эту участь. Но несмотря на бедность, к которой я привык потому что не жил никогда иначе, больше всего я боялся потерять маму. Я очень боялся, что однажды её не станет. Для ребёнка это значило бы конец всему, конец всего белого света, утрата смысла жизни, конечный пункт моей маленькой детской жизни. Но с завидной регулярной сцены, которые открывались передо мной красноречиво напоминали, что уже скоро мне придётся свыкнуться с неминуемой утратой мамы и остаться совсем один в ужасно холодном мире.
Родители напивались и начинали выяснять отношения. Всё доходило до такой степени размаха трагических сцен, что мне приходилось бежать вслед за своей матерью, которая очередной раз уходила с дома, чтобы лечь под поезд. В диком ужасе я бежал сквозь кусты, рыдая и крича в поисках матери, но не мог её найти. От безрезультатных поисков в мою детскую душу врывались скорбные мысли о том, что я не успел. Как я мог так медленно бежать, почему не держал её за ноги, когда она уходила, почему не умолял её в слезах остановиться. Как я мог быть таким беззаботным. А что же теперь?
Но спустя какое-то время мама возвращалась домой. Невозможно передать то облегчение, что я испытывал. Она не говорила мне ни слова. Она приходила домой и ни с кем не разговаривая ложилась спать. Я вновь выдержал этот удар.
В другой раз отчим, напившись, хватался за нож и с криками крушил всю кухню. Он так ни разу ни кого не поранил. Но всегда он с такой злостью держал этот нож, что в серьёзности его намерений невозможно было усомниться. Глаза вываливались из глазных впадин до такой степени, что казалось в него вселился демон. По обыкновению на его губах виднелись спёкшиеся слюни превратившиеся в какую-то белую плёнку. Я не понимал, что он хочет доказать и чего хотел добиться. И сейчас я до сих пор этого не понимаю. Но мне было страшно. Страшно было утром, страшно было вечером и особенно ночью когда я просыпался от криков моей матери распростёршуюся на полу. Отчим придавил её ногой и бил ладонями. Я подбегал в слезах и цеплялся за его руки упрашивая его прекратить.
Временами отчим брал верёвку, мыло и всем заявлял что будет вешаться. После этого он уходил на летную кухню недалеко от нашего барака.
Я был бы не честен, если бы сказал, что сильно переживал по этому поводу. Это было страшно, мерзко и неизвестно. Я не мог до конца осознать и поверить в то, что он может повещаться. Но в глубине души я хотел, чтобы он умер. Наверное, я должен был стыдиться этих мыслей. Но для меня его смерть означала бы прекращение всех скандалов в доме, которые я будучи десятилетним мальчиком переживал каждую неделю. А ещё это значило бы, что и мою маму он не убьёт, она перестанет пытаться лечь под поезд. Эти мысли меня успокаивали.
Но отчим умирать не собирался. Заявления о суициде это часть их игры, которую я умывал своими детскими слезами.
Мысли о смерти наполняли нашу семью. Каждую неделю либо мать уходила на железнодорожную линию, либо отчим грозился повещаться, либо убить мать. Иногда сама мать просила его убить себя.
Однажды она стала на колени, вытянула голову и кричала со всех сил "Руби! Я хочу умереть! Я не хочу так жить! Хватит с меня!" Отчим стоял над ней с топором. Пьяный и злой он кричал на неё во весь голос. Его слюни летели во все стороны и казалась вот-вот всё закончится. Я поднятый с кровати этими криками стоял в дверном проёме в одних трусах и хотел провалиться сквозь землю лишь бы это всё закончилось. От страха я не мог даже пошевелиться. Моя мать просит, чтобы отчим её убил. Отчим стоит с топором, а я ничего не могу сделать.
Со временем ты свыкаешься с этой болью и научаешься с ней жить. А те не многие эпизоды покоя и радости начинаешь ценить как подарок судьбы. Прощение же приходит лишь тогда, когда всё заканчивается. Ты становишься взрослым, сталкиваешься со своими ошибками и порой ненавидишь себя за те глупости, что сам допускаешь. И когда причина твоего несчастного детства становится старой и уходит из жизни, наступает настоящее прощение. В душе у тебя образуется бездна, которую ни что больше не может восполнить. В этот момент ты стоишь на пороге отчаянной утраты. Нет места для обид и обвинений, потому что это часть твоей жизни, часть твоей души и часть твоей боли, к которой ты привык, и которую пронесёшь сквозь всю жизнь.