Поймал себя на особом состоянии, которого, как особое, не ощущал. Дело касается последних слов разобранного перед этим высказывания Киры Долининой о Нестерове: «фон-штуковский истошный морок» (http://loveread.me/read_book.php?id=100990&p=63).
Штук – один из главной троицы так называемого мюнхенского символизма: Бёклин, Клингер, Штук.
А Бёклиным я занимался лет 50 назад. Разобрал, например, его самую знаменитую картину «Остров мёртвых» (см. тут). Перечитал. – Господи! Да это ж не символизм, а декадентство! Художник согласен с тем, что существует на свете смерть, мало того, он считает правыми тех, кто кончает с собой. Это ж естественно для сдавшегося! Индивидуалиста. Если б он был коллективистом, он бы верил в человечество. Там всегда найдётся единомышленник. Пусть в будущем. Он достигнет моей мечты жизни. И – можно с собой не кончать. Как ни ужасна нынешняя жизнь, она из-за будущего или сверхбудущего переносима сейчас, в полном разочаровании, что пока Добро слабее Зла.
Символизмом это назвали правильно с формалистской точки зрения. Это действительно убегание из действительности дальше, чем у романтиков. (Те всего в свой прекрасный внутренний мир удирают.) Следующая станция – метафизическая. Это тот свет религий спасения, христианства, как наиболее знакомого. Но это и тот свет древнегреческий (на остров мёртвых у Бёклина перевозит на лодке древнегреческий Харон). У Бёклина, правда, дело происходит в 19 веке. Бёклин выражал бесконечное (никакие революции не помогают) угнетённое положение немецкой буржуазии. Десятилетия за десятилетиями проходят, а Германия остаётся раздробленной страной с сословными ограничениями. А когда и наступило объединение страны, государство стало активно вмешиваться в экономику. И. Желающим и умеющим печалиться это опять было плохо. Принципиально – до самоубийства. Ибо авторитет религии трещал по швам из-за успехов науки. Метафизика для нового побега в искусстве выражалась символами – так и назвали новый стиль в Германии. Так беда, что так же назвали печальники свой стиль побега в метафизику во Франции, хоть французы были большими оптимистами: если не тот свет христианства то какой другой, чем-то подобный, тот свет ЕСТЬ. И к нему надо стремиться из здешних бед. – Если немецкий – какой-то индивидуалистский символизм, то французский – некий коллективистский. Первый – окончательно пессимистический, второй – не окончательно, он уповает на некое сверхбудущее, как и христианство. – Их бы иначе назвать, чем символизм, если б называть не по форме (символам), а по идеалу.
Придя к такой мысли, я понял, что только сейчас я пришёл в нормальное, логичное состояние, а до сих пор жил в самообмане и даже не подозревал об этом.
Плохо то, что у меня появился новый пункт расхождения с общепринятостью. Там не различают идейной направленности. И мечты, и декадентство – всё символизм. И стиль модерн – туда же. А последний – в принципиально недостижимое метафизическое иномирие бежит. Над Добром и Злом. Совсем принципиальное. За что – бунтарь. Аж может для мобилизации позитива сгодиться в одном из крайних случаев разочарования в Этом мире.
И все три идеостиля (два символизма и модерн) ещё не додумались до большой степени корёжения изображаемого относительно действительности. Хоть выражают иномирия. (Ещё один повод формалистам сваливать их в один стиль.) Мюнхенский «изм» от рвения показать недостижимое достижимым чуть не стиль натурализма применяет.
(Я б предложил этот идеостиль называть декадентским и не называть символизмом.)
Вот наш искомый Штук.
Ну какого чёрта жить, если на Этом свете такие страсти-мордасти человеку уготованы всесильным Злом. Образ идеала бесстрастия того света я вижу в нерезкости овала лица. Трудно достижимо оно, бесстрастие, нежизнь. Надо ж покончить с собой, а это трудно. Долининская «истошность морока» выражается почти предельным контрастом, почти белыми глазами. Но выражен идеал нежизни через наоборот. Предельностью контраста. Это уже почти невозможно перенести восприемнику, тем более, что всё ж – предельно натуралистично. Тут не белила (для бо`льшего контраста), а телесный цвет. Просто очень бледный. Даже губы потемнели – такой отток крови от лица. И мрак есть естественный мрак. То есть это уже, можно сказать, немного утрируя: за пределами искусства (как нынешние перформансы). Ибо – не условность. Воздействует не непосредственно и ненпринуждённо, а, как жизнь, естественно и принуждающе: нет жизни! – И теперь можно кончать с собой. И – да иномирному бесстрастию.
Я что-то сомневаюсь, что я найду что-то подобное у Нестерова.
Я спросил у Яндекса: «самые жуткие картины Нестерова». И первой мне выдало такую.
Я с уважением отнёсся к поисковику. Но по личным мотивам.
Живу я так долго (86 лет), думаю, из-за слабого типа нервной системы. Она меня не пускает в положения, где я легко могу пропасть. Из-за ещё и физической слабости. Но по молодости лет и не знанию себя я раз увидел в ослепительный солнечный день ослепительное чёрное солнце. От ревности. Наверно, остановилось сердце и мозгу стало не хватать кислорода. Возможно, я был близок к смерти (если не к простому обмороку). Невольно. Потому что вольно – это не для меня. Я коллективист и потому оптимист.
Правда, у Нестерова не чёрное (серое) солнце, а нимб Иисуса, смотрящего с неба на смирившегося Дмитрия. Но показаться на какую-то секунду, что это солнце – может. Мне – показалось.
Но самая жуть – это картина в которой Нестеров, похоже, не подчинился своему подсознательному идеалу (над Добром и Злом), а взял идеал Штука («Сдаюсь! Зло сильнее! Остаётся смириться и это принять, учитывая свершившееся с тех пор. Факт: 2000 лет прошло, а Второго Пришествия так и не настало. Даже с победой социалистической революции»). Образ этого смирившегося со Злом Бога я вижу в человеческих чертах самого почти чёрного неба.
Ай да Долинина! Молодец!
11 апреля 2024 г.